Чтение онлайн

Ехал он не спеша, почти все время шагом. Ему некуда было торопиться. От Рубежина он пристал к штабу недавно сформированного Усть-Хоперского полка.

Штаб перемещался на рессорных дышловых дрожках и на двух бричках. У штабных шли привязанные к задкам повозок шесть подседланных лошадей. На одной из бричек везли какие-то бумаги и телефонные аппараты, а на дрогах – раненого пожилого казака и еще одного, страшно исхудалого, горбоносого, не поднимавшего от седельной подушки головы, покрытой серой каракулевой офицерской папахой. Он, очевидно, только что перенес тиф. Лежал, до подбородка одетый шинелью; на выпуклый бледный лоб его, на тонкий хрящеватый нос, поблескивающий испариной, садилась пыль, но он все время просил укутать ему ноги чем-нибудь теплым и, вытирая пот со лба костистой, жилистой рукой, ругался:

– Сволочи! Стервюги! Под ноги дует мне, слышите? Поликарп, слышишь?

Укройте полстью! Здоровый был – нужен был, а зараз… – и вел по сторонам нездешним, строгим, как у всех перенесших тяжелую болезнь, взглядом.

Тот, кого он называл Поликарпом – высокий молодцеватый старовер, – на ходу спешивался, подходил к дрожкам.

– Вы так дюжей могете простыть, Самойло Иванович.

– Прикрой, говорят!

Поликарп послушно исполнял приказание, отходил.

– Это кто же такой есть? – спросил у него Прохор, указывая глазами на больного.

– Офицер усть-медведицкий. Они у нас при штабе находились.

Вместе со штабом ехали и усть-хоперские беженцы с Тюковного, Бобровского, Крутовского, Зимовного и других хуторов.

– Ну, а вас куда нечистая сила несет? – спросил Прохор у одного старика беженца, восседавшего на мажаре, доверху набитой разным скарбом.

– Хотим в Вешки проехать.

– Посылали за вами, чтобы в Вешки ехали?

– Оно, милок, не посылали, да ить и кому же смерть мила? Небось поедешь, когда в глазах страх.

– Я к тому спрашиваю: чего вы в Вешки мететесь? В Еланской переправились бы на энту сторону – и вся недолга.

– На чем? Там, гутарил народ, парома нету.

– А в Вешках на чем? Паром под твою хурду дадут? Частя побросают на берегу, а вас с арбами начнут переправлять? То-то, дедушка, глупые вы люди! Едут черт те куда и неизвестно зачем. Ну, чего ты это на арбу навалил? – с досадой спрашивал Прохор, равняясь с арбой, указывая на узлы плетью.

– Мало ли тут чего нету! И одежда и хомуты вот, мука и разное прочее, надобное по хозяйству… Кинуть было нельзя. К пустому куреню бы приехал.

А то вот я запрег пару коней да три пары быков, все поклал, что можно было, баб посажал и поехал. Ить, милый, все наживалось своим горбом, со слезьми и с потом наживалось, разве ж не жалко кинуть? Кабы можно было, курень бы – и то увез, чтобы красным не достался, холера им в бок.

– Ну, а к примеру, к чему ты это грохот тянешь с собой? Или вот стулья, на какую надобность прешь их? Красным они ничуть не нужны.

– Да ить нельзя же было оставить! Эка, чудак ты… Оставь, а они либо поломают, либо сожгут. Нет, у меня не подживутся. Разъязви их в душу! Все начисто забрал!

Старик махнул кнутом на вяло переступавших сытых лошадей, повернулся назад и, указывая кнутовищем на третью сзади бычиную подводу, сказал:

– Вон энта закутанная девка, что быков погоняет, – моя дочь. У ней на арбе свинья с поросятами. Она была супоросая, мы ее, должно быть, помяли, когда вязали да на арбу клали. Она – возьми да и опоросись ночью, прямо на арбе. Слышишь, как поросятки скавчат? Нет, от меня краснюки не дюже разживутся, лихоман их вытряси!

– Нешто не попадешься ты мне, дед, возля парома! – сказал Прохор, злобно уставившись на потную широкую рожу старика. – Нешто не попадешься, а то так и загремят в Дон твои свиньи, поросята и все имение!

– Это через что же такое? – страшно удивился старик.

– Через то, что люди гибнут, всего лишаются, а ты, старая чертяка, как паук, все тянешь за собой! – закричал обычно смирный и тихий Прохор. – Я таких говноедов до смерти не люблю! Мне это – нож вострый!

– Проезжай! Проезжай мимо! – обозлился старик, сопя, отворачиваясь. – Начальство какое нашлось, чужое добро он поспихал бы в Дон… Я с ним, как с хорошим человеком… У меня самого сын-вахмистр зараз с сотней задерживает красных… Проезжай, пожалуйста! На чужое добро нечего завидовать! Своего бы наживал поболее, вот оно бы и глаза не играли!

Прохор тронул рысью. Позади пронзительно, тонко завизжал поросенок, встревоженно заохала свинья. Поросячий визг шилом вонзался в уши.

– Что это за черт? Откуда поросенок? Поликарп!.. – болезненно морщась и чуть не плача, закричал лежавший на дрожках офицер.

– Это поросеночек с арбы упал, а ему ноги колесом потрощило, – отвечал подъехавший Поликарп.

– Скажи им… Езжай, скажи хозяину поросенка, чтобы он его прирезал.

Скажи, что тут больные… И так тяжело, а тут этот визг. Скорее! Скачи!

Прохор, поравнявшись с дрожками, видел, как горбоносый офицерик морщился, с остановившимся взглядом прислушиваясь к поросячьему визгу, как тщетно пытался прикрыть уши своей серой каракулевой папахой… Подскакал Поликарп.

– Он не хочет резать, Самойло Иваныч. Говорит, что он, поросенок, выходится, а нет – так мы, мол, его на вечер прирежем.

Офицерик побледнел, с усилием приподнялся и сел на дрогах, свесив ноги.

– Где мой браунинг? Останови лошадей! Где хозяин поросенка? Я сейчас покажу… На какой подводе?

Хозяйственного старика все-таки заставили приколоть поросенка.

Прохор, посмеиваясь, тронул рысью, обогнал валку усть-хоперских подвод.

Впереди, в версте расстояния, по дороге ехали новые подводы и всадники.

Подвод было не меньше двухсот, всадников, ехавших враздробь, – человек сорок.

«Светопреставление будет возля парома!» – подумал Прохор.

Догнал подводы. Навстречу ему, от головы движущегося обоза, на прекрасном темно-гнедом коне наметом скакала баба. Поравнявшись с Прохором, натянула поводья. Конь под ней был оседлан богатым седлом, нагрудная прозвездь и уздечка посверкивали серебром, даже крылья седла были нимало не обтерты, а подпруги и подушки лоснились глянцем добротной кожи. Баба умело и ловко сидела в седле, в сильной смуглой руке твердо держала правильно разобранные поводья, но рослый служивский конь, как видно, презирал свою хозяйку: он выворачивал налитое кровью глазное яблоко, изгибал шею и, обнажая желтую плиту оскала, норовил цапнуть бабу за круглое, вылезшее из-под юбки колено.

Баба была по самые глаза закутана свежевыстиранным, голубым от синьки головным платком. Сдвинув его с губ, спросила:

– Ты не обгонял, дяденька, подводы с ранеными?

– Обгонял много подвод. А что?

– Да вот беда, – протяжно заговорила баба, – мужа не найду. Он у меня с лазаретом из Вусть-Хопра едет. У него ранения в ногу была. А зараз вроде загноилась рана, он и переказал мне с хуторными, чтобы коня ему привела.

Это его конь, – баба хлопнула плетью по конской шее, осыпанной росинками пота, – я подседлала коня, поехала в Вусть-Хопер, а лазарета там уже нету, уехал. И вот сколько ни моталась, никак не нападу на него.