Чтение онлайн

— Вот ведь какой надоедный, — засмеялся Кирилл Платонович, оглаживая в пальцах свернутую цигарку и стрельнув хищными кошачьими глазами по Рословым, остановившимся в трех шагах. — Где я тебе ее возьму?

— Отдай уздечка, прошу тебя, человек!.. Сын его подарил… Наборный, хороший уздечка… Умер сын…

Старик зарыдал, как ребенок. Вытянутые на шее под бородой жилы то напрягались, то мгновенно расслаблялись, и тогда вся шея покрывалась паутиной тончайших морщин.

Тимка никогда не видывал плачущих стариков. К горлу у него комок жесткий подкатился — ни проглотить его, ни выплюнуть. Поглядел на Митьку, и тот стоит, будто потерял чего.

— Ей-богу, не брал! — враз перестав смеяться, сказал Кирилл Платонович. — Ну, хошь перекрещусь?

Башкирец, рыдая, отрицательно мотал головой, в глазах у него появилось что-то похожее не испуг.

— Хошь, на Евангелие поклянусь?!

Кирилл Платонович улыбнулся так, что у Тимки под ложечкой льдинка застряла. Митьке отвернуться хотелось, но никак не мог он этого сделать. Дед Михайла перекрестился и зачастил громким шепотом «Отче наш».

— Нет, нет! — сказал башкирец. — Не надо! Уздечка брал ты. Отдай!

— Да пусть до вечера не доживет единственный мой любимый сын, ежели взял я твою уздечку… Ну, слыхал, черт прилипчивый?

— Слыхал, — с трудом выговорил башкирец, тяжело поднялся с колен и, глядя слезящимися глазами как бы в пустоту, пошел прямо на Рословых, приговаривая:

— Какой страшный человек! Какой страшный челове-ек!

Ребята, попятились. Дед, отступив от них, повернулся и слепо ткнулся в Макара, державшего в руке погонную. Тот взял отца за руку, повел домой. А башкирец, обгоняя Рословых, твердил:

— Какой страшный человек: уздечка и сын! Вай, вай, вай!

Вслед им послышался негромкий рокочущий смех Кирилла Дуранова, похожий, на ржанье Мухортихи. Отчаянно зажав руками голову, башкирец почти бегом повернул в распахнутые ворота ростовского двора. Обняв лошадиную морду, он снова горько заплакал.

— Ты вот чего, — подступился Макар, тронув его за плечо, — реветь об уздечке-то поколь погоди да скажи, откудова лошадь эта к тебе попала?

— Лошадь? — удивленно спросил башкирец. — Челяба на базаре купил… Чего?

Глаза у него просохли враз, видимо, в предчувствии новой беды. Он суетливо сунул руку за пазуху бешмета, вынул оттуда что-то завернутое в черную тряпку. Руки у старика тряслись, когда развязывал тугой узел.

— Вот, бумага есть… Гляди…

Макар взял форменную расписку с печатью, с подписями на типографском бланке, прочитал ее вслух, повертел в руках, отдал.

— Бумага на эту лошадь и у нас есть… Вот погонная… Коль читать умеешь, читай. Да дело-то, знать, не в бумаге, а в том, что весь хутор знает ее. Много лет прожила она у нас, оттого и во двор завернула…

— Я купил! Я купил! — твердил башкирец. — Челяба купил!

— Хоть и купил, а распрягать придется. Весной украли ее у нас…

— Я не украл, я купил! — выкрикнул старик и, снова упав на колени, обнял ноги лошади. — Вай, вай, вай! — опять покатились у него, слезы. — Как жить? Пять внуков-сирот, старуха — больше ничего нет! Вай, вай, вай!

— Не трожь ты его, Макарушка, — ткнул Михайла сына клюкой. — Не трожь, отпусти с богом. Не крал он, по ему знать…

— Да тебе-то откудова это увиделось? — заупрямился Макар. — Лошадь-то наша!

— А хоть и наша, дак чего ж ты в суд на его подашь? — вмешался Тихон. — Документ вон и у его есть…

— Думать надоть, Макарушка, думать да бога помнить. Как же занесло бы его на этой лошади в хутор, ежели тута украл он ее? Подумай-ка, голова… Петля все это творит. Он, греховодник и вражина, кровушку из людей сосет. Да еще зубоскалит, разбойник.

Слушая отца, Макар вгляделся в жалкого, несчастного башкирца и застыл вот так, чувствуя, что переворачивается в нем все. Побежать бы прямо теперь же к страшному соседу и задавить бы своими руками эту пакость. Как земля этакого змея носит!

Не видя, что происходит с Макаром, дед Михайла ткнул его по-шибче палкой выше локтя.

— Слышишь, чего я сказываю: отстань от греха. Отпусти человека!

— Слышу, — сердито отозвался Макар и, будто спохватившись, кинулся под навес. Уздечку старенькую принес оттуда, поднял за плечо башкирца. — Возьми вот хоть такую да уезжай отседова подальше, пока цел. А то и без нас хуторские мужики признают лошадь — несдобровать тебе, помнут старые кости…

Васька, Егор и Степка, ожидая своих из хутора, успели поужинать. Егор истомился весь возле привезенной четверти, потому не утерпел и распечатал ее. Перед едой пропустили они с Васькой по паре глотков.

Начали оживать соседние становища. Приехали Прошечкины работники. Через недолгое время и Катюха на стану у них появилась, принаряженная, праздничная. А Рословы чего-то никак не едут.

Уж за верхушки дальних берез солнышко зацепилось, когда они подкатили к стану на двух фургонах. Старшие — Мирон и Тихон с Настасьей — так и не приехали. Пообещались быть рано утром. Мирон-то еще в субботу сказал, что в понедельник сюда вернется. А вот чтобы и Тихон дома остался, пришлось Макару позаговаривать братьям зубы. И надо было ему это для того, чтоб вольнее провести на стану воскресный вечер. Егора на торговую сделку подбил он же, Макар, и Тихону ничего не сказал о своих намерениях.

Сделавшись инвалидом, Тихон во многом переменился. В прошлом остроумный шутник и весельчак, теперь стал он ровнее характером, присмирел, что ли, куда попало не лез очертя голову. Здорово, видать, угнетала его инвалидность, но виду не подавал, крепился. Еще как из больницы домой вернулся и упросил деда отделиться от семьи по осени, сказал при всех, усмехнувшись горько:

— Пущай брательники мои на хозяйству обоими ногами встают, а я за ими на одной поспешать стану.

Ужин сотворила Дарья получше, воскресный. А водочкой не только хозяева изрядно причастились, но и гостям перепало неплохо. Понятно, Катюха тут полноправной соучастницей оказалась, потому как лошадка ее поработала на общее благо. Двое молодых работников с Катькой пришли на вечерки. Гордей Проказин, брат Егора и Дарьи, с молодой женой пожаловал. Этот еще на службу не ходил, а жениться успел раньше Егора. Осенью, как и Ваське, в солдаты ему отправляться.

Словом, народу собралось порядочно. К четверти этой мужики прямо прилипали. За ужином разговор все вокруг событий минувшего дня вертелся. Едва ли был человек в хуторе, который не знал в подробностях о случившемся.

О Мухортихе, о том, что нашлась она таким странным образом и была отдана башкирцу, говорили меньше, потому как давно догадывались, чьих это рук дело, и уж перестали дивиться злым проделкам Кирилла Дуранова. Но то, что поклялся он единственным сыном, дабы не вернуть хозяину уворованную уздечку — потрясло всех. И гибель сына — никому иное в голову не пришло — толковалась не иначе как наказание господне за ложную клятву. Если и остался в хуторе человек, не признавший никакой связи между Ленькиной смертью и клятвенными словами его отца, так им был сам Кирилл Платонович.