Чтение онлайн

В день своей выписки доктор зашел к Уортон. Она не спала, но настроение у нее было не самым радужным. Боль в груди не проходила, то и дело ее мучили приступы сухого кашля, однако, несмотря на бледность лица, Беверли выглядела на удивление неплохо. Лицо лежавшей рядом Елены, наоборот, было багрово-красным, отчасти из-за поверхностного ожога, отчасти вследствие отравления угарным газом. Изо рта ее торчала трубка вентиляции, подвязанная к голове несвежим бинтом, из левой руки – трубка капельницы, по которой подавалась кровь, из правой – трубка потолще, через которую в вену поступал соляной раствор декстрозы, и третья, самая толстая трубка выходила из шеи сбоку. Руки Елены были забинтованы, правую ногу скрывал гипс, под глазами виднелись темные круги.

Впрочем, и сам Айзенменгер выглядел немногим лучше. Взглянув на его покрытое шрамами лицо, Беверли, через силу улыбнувшись, констатировала:

– Ну что ж, очень даже миленько.

Произнесла она это сиплым шепотом, и Айзенменгер ощутил некоторую неловкость оттого, что заставил ее говорить. Он улыбнулся в ответ и почти украдкой бросил взгляд на Елену. Это не ускользнуло от внимания Беверли.

– Как она?

– Местные врачи говорят, стабильно.

Беверли нахмурилась:

– Стабильно хорошо или стабильно плохо?

Айзенменгер пожал плечами:

– Во всяком случае, лучше, чем нестабильно, но если она останется стабильной и не пойдет на поправку, вот тогда…

Он запнулся на полуслове, и только сейчас Уортон поняла, как он взволнован. Она внимательно посмотрела на Елену и пробормотала:

– Нет уж, пусть приходит в себя. Очень не хочется думать, что я прошла через этот ад напрасно.

Несмотря на полушутливый тон, которым это было сказано, Айзенменгер видел, что беспокойство Уортон совершенно искреннее. Чувствуя, что надо что-то сказать в ответ, он произнес:

– Спасибо.

Беверли моментально переменилась.

– Это моя работа, – холодно ответила она.

– Все равно спасибо.

– Если я все это перенесла только для того, чтобы она умерла под капельницей, то радоваться нечему, – тем же тоном произнесла она.

– С ней все будет в порядке.

Беверли заметила, что это было сказано не очень уверенным тоном.

Елена оставалась подключенной к аппарату искусственной вентиляции легких еще в течение четырех дней. За это время Беверли пошла на поправку, и из реанимации ее вскоре перевели в общую палату, а еще через пару дней и вовсе выписали.

В результате она вернулась домой через восемь дней после пожара. Беверли все еще чувствовала слабость, ожоги на левом бедре и с правой стороны живота еще не окончательно затянулись. К счастью, они оказались не столь глубокими, так что шрамов после них не должно было остаться. А боль пройдет.

Первые два дня Беверли провела, практически не вставая с постели, и пролежала бы по крайней мере еще сутки, если бы не гость.

Ламберт.

Он выглядел так, словно проглотил большую ядовитую осу.

– Я войду?

То, что хозяйка была в одном халате, его не смутило. Уортон посторонилась, и Ламберт вошел. Он даже сел, хотя она ему, в общем-то, не предлагала.

– Вы меня обманули.

Она ожидала услышать нечто подобное и не чувствовала ни желания, ни потребности отвечать.

– Вы вообще ничего не докладывали мне об этом деле.

Беверли вздохнула. Если Ламберт собирается отстранить ее, какого черта он тянет?

– Только потому, что вы либо пропустили бы мои слова мимо ушей, либо отобрали у меня это дело. Можете сколько угодно говорить, что это не так, но мы оба знаем – по отношению ко мне вы вели себя совершенно по-скотски.

– Это мое право, а ваше поведение – ваша проблема. Я не нахожу никаких оправданий вашему поступку.

На это заявление Беверли ничего не сказала. Тогда Ламберт спросил:

– Что там все-таки произошло?

– Вы видели мой рапорт. – Тут Беверли слегка покривила душой.

– Этот бред про искусственные вирусы, международный заговор и наемных убийц? Да, я читал. Все это не более чем клевета на «Пел-Эбштейн».

– Кто-нибудь провел анализ того, что Елена вынесла из огня?

Ламберт ответил не сразу:

– Мне сказали, что, по-видимому, это некий сублимированный вирусный материал. Что это такое, я не знаю.

– А объяснения доктора Айзенменгера?

Ламберт фыркнул:

– Этот доктор полностью повторяет ваши слова, какими бы бредовыми они ни были.

Беверли не стала торопиться с ответом. Ламберт держался так натянуто, что, пребывай он в горизонтальном положении, на нем можно было бы развешивать белье, но Беверли знала, что ее начальник обладает одним качеством, за которое его можно уважать: Ламберт был честен. Даже перед самим собой. Поэтому он и произнес:

– Нам при всем желании не удастся ничего доказать. Все, что осталось после пожара, идентификации не поддается. Живых свидетелей нет.

Беверли уже догадывалась об этом.

– Значит, они выйдут сухими из воды.

Ламберт скривил рот:

– Единственное, что я могу констатировать, так это факт, что на этом острове определенно что-то произошло. Во-первых, обнаружены два револьвера, что хотя отчасти подтверждает ваши слова; во-вторых, у пожарных сложилось мнение, что причиной пожара явился взрыв. Но нет ничего – я повторяю, ничего, – что свидетельствовало бы о причастности ко всему этому «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс».

Интересно, думала Беверли, к чему он клонит.

Тем временем Ламберт продолжил, и последние слова он произнес тихо, с едва уловимой болью в голосе:

– На меня… давят. – И похоже, что это смахивало на сочувствие.

– И чего требуют? – уточнила Беверли.

– Похоронить это.

– А меня?

Он выдержал паузу:

– Все может быть. Если бы ваш рапорт был исправлен…

Беверли никогда не видела шефа в таком смущении, хотя не раз мечтала об этом. Однако, как ни странно, сейчас она не испытывала от этого ни малейшей радости. Напротив, она его понимала.

– Я буду просить о переводе, – подумав, сказала она. – Как я понимаю, мы оба этого хотим, не так ли?

Ламберт кивнул, глядя ей в глаза. Улыбнувшись, она спросила:

– Так, ради интереса, а что будет, если я пошлю их куда подальше?

И Беверли, и Ламберт были прагматиками, загнанными в рамки своей профессии, и он знал, что этот вопрос не требует ответа. Поэтому он молча поднялся и направился к двери. Уже на пороге он обернулся и сказал:

– Оба экземпляра вашего первого рапорта находятся у меня. Они будут уничтожены. За новым кто-нибудь заедет.