Чтение онлайн

Замечаю на лбу у основания волос маленький крестик беленький. Откуда он?

– В детстве с горки каталась и лоб расшибла. Зашивали мне его.

Бедненькая! Снова хочется ее гладить, утешать…

Вот опять я привязываюсь, с самого начала. Прямо как коккер-спаниель ушастенький, который живет-живет у любимого хозяина, а между тем всякий, кто его на улице приласкает, запросто увести может. Вика тоже оделась и тянется меня провожать. Разрешаю ей сделать со мной несколько шагов до Боровой и отправляю назад. Жду, пока она вернется и включит свет в комнате, где мое второе “я”, жадное и самодовольное, так и разлеглось на зеленой простыне.

Свернув направо, прохожу мимо заброшенного краснокирпичного собора.

Архитектурный бомж какой-то! Весь избитый, исцарапанный, ободранный.

Может, он большой исторической ценности собой не представляет, но разве можно так обращаться с творением рук божьих и человеческих!

Кто над ним так надругался?

И все-таки не убит он! Над дверью дешевенькая табличка “Дом

Евангелия” – стало быть, обитаем, не всегда на замке. Под башней у него, как бы на шее, имеется простейший крестик из двух деревяшек. А на плече, на уступе каменном, маленький зеленый клен листву пустил.

Это меня особенно трогает…

Да еще мы с Викой оказались почти соседями. Перейти Обводный, свернуть на Звенигородскую – и я уже рядом с домом своим. Искушение поселилось в пятнадцати, от силы двадцати минутах от главной жизненной артерии… Ветерок подул со стороны автовокзала, с которого я отправлялся за запретными плодами. Новгородское счастье мне прощально улыбнулось.

Прохожу по площади мимо ТЮЗа. Металлический великан-очкарик, сидящий в железном кресле на высоком пьедестале, даже повернулся в мою сторону и всматривается внимательно. Что скажешь, Грибоедов? Ждет меня горе отнюдь не от ума? Это я и сам знаю.

Вот в таком мучительном состоянии я тебе его и написал. Ты сама сказала: изложи в письменном виде. А я, дурак, и поверил…

Извини, я знаю, что нельзя женщине говорить: “Ты сама сказала”.

Женщина всегда имеет право отказаться от прежнего суждения или просто его забыть. А та же формулировка в мужском роде: “Ты же сам сказал…” – вполне законная, и пользоваться ею – неоспоримая привилегия женщины.

Мне тогда, правда, очень хотелось посоветоваться. Что предпринять по поводу пропавшей Виты? Не могла она мне целых два месяца не звонить, значит, что-то серьезное случилось. А с Викой? Не дать ли сразу задний ход? Или это будет неоправданной жестокостью?

С Бетой обсудить эти вопросы я не мог. Стал прикидывать, кому же исповедаться. Есть такое выражение “родные и близкие” (как правило, в соболезнованиях “родным и близким покойного”). Кто у меня родной и близкий, помимо Беты и сына моего несмышленого? И подумал, что ты.

Сбивчиво изложив на бумаге свои показания, я еще сомневался: стоит ли посылать? Может быть, это что-то типа дневника у меня получилось?

Может, это послание я писал самому себе, и его надо припрятать на будущее в тайнике? А потом подумал: зачем-то ты ведь мне дала свой адрес “до востребования”? Не для такой ли секретной корреспонденции?

Когда конверт шлепнулся на дно почтового ящика, отчетливо я понял: зря! Но улетело мое слово-воробей, глупое и наивно-самодовольное.

Дней десять выдерживаю и наконец звоню тебе. Знаю, что ты мне сейчас выдашь по полной программе, но уж лучше, чтобы ты это в себе не слишком долго держала.

– Я думала, что ты умнее. Но поскольку ты совсем по рукам пошел и скоро превратишься в банального бабника, то вот тебе совет как будущему донжуану: никогда не рассказывай женщине про чувства, которые ты испытывал к другим женщинам. Про жену я еще выслушивала, хотя и поеживалась всякий раз, но чтобы выносить тех, кто после меня… И каких советов ты от меня ждал? Танцорка эта тебя уже подцепила: не сомневаюсь, что ты с ней регулярно трахаешься, а московская куртизанка, как ты ее красиво назвал, – по-моему, так тут другое слово больше подходит, – никуда не денется и объявится в ближайшее время. Наверное, деньги зарабатывает одним местом, а как окажется в простое – придет к тебе чистой любовью заниматься.

По-моему, таких, как ты, женщины подобного поведения называют котами. Вот так-то, котик мой… Ладно, все, что ни делается, делается к лучшему. Наверное, теперь мне тебя легче будет разлюбить…

Может быть, именно этого я и добивался своим дурацким письмецом: подсознательно хотел тебе помочь навсегда от меня избавиться и уже не испытывать лишних страданий.

Но можно и другое здесь увидеть – чисто эгоистическое и довольно свинское намерение показать тебе: мол, посмотри – молодые, раскованные женщины мне отдаются без всяких там гарантий и тем более без брачных обязательств. А ты… Очень невыгодное для меня истолкование, очень некрасивое… Однако оснований не лишенное.

А что тебе я тогда ответил – не помню. Нечем крыть было. В конечном итоге ты оказалась трижды права – и насчет меня, и насчет Вики, и насчет Виты.

С Викой не то чтобы регулярно, но встречался – уже в интервале между письмом и звонком. С ней так легко и просто. Пожалуй, слишком легко.

И действительно, я балуюсь и порчусь от ее молчаливой покорности.

Совсем не пришлось ее завоевывать, и это меня даже немного тревожит.

Что она от меня скрывает? А я, не умея расположить ее к откровенности, сам распускаю язык. Лежа в расслабленном состоянии, недавно стал высказываться в том духе, что мне раньше нравились главным образом женщины крупных форм, а с нею я впервые оценил прелесть миниатюрной фигурки. (Тоже мне гурман нашелся! И как будто я снисхожу до нее, прощаю ей ее скромную весовую категорию!) А она так беззащитно: “Главное, чтоб я тебе нравилась”. И тут же стала рассказывать про одну свою подругу, высокую и грудастую, чуть ли не предлагая ее сюда пригласить и со мной познакомить. Может быть, у нового поколения секс втроем уже в порядке вещей, но я еще для него, пожалуй, не созрел. Нет, говорю, никаких подруг не надо.

Про свое женское прошлое говорит уклончиво и неохотно. Как о малозначимом факте сообщила, что побывала замужем: в двадцать лет выскочила за преподавателя электротехнического института, где тогда училась. “Он мне понравился, потому что он был похож на молодого

Бунина”. Тот несколько лет назад умер, и вот теперь Вика живет в двух комнатах одна, причем на часть жилплощади может претендовать взрослая дочь этого “Бунина” от первого брака.

– А какая дальше была у тебя личная жизнь? – довольно бесцеремонно спрашиваю я.

– Да никакой, – отвечает. – Как-то мне не везло. Не будем говорить о присутствующих, но если бы я стремилась встречаться с душами, а не только с физическими оболочками, то, наверное, до сих пор бы осталась девственницей.

После такого признания уже неудобно стало дальше спрашивать ни о муже, ни о других “оболочках”. А мне, “присутствующему”, из вежливости исключение сделано – или я тоже “оболочка”?

И к театру любовь у нее тоже какая-то невеселая. Убежала в него от инженерной своей профессии – это понятно, это со многими произошло, особенно после крушения отечественной индустрии. Но не увидел я, честно говоря, в Викином лице после “Темных аллей” того просветления, которое дарует Мельпомена своим счастливым любовникам, удостоенным реальной взаимности. Девушка скорее из тех, кто в театре ищет чего-то абстрактно-высокого. И, как правило, не находит. И насчет меня она, может быть, заблуждается. Познакомилась со мной в относительно престижной банной компании. Я еще наивно проговариваюсь про жену-философа, разъезжающую по заграницам (тоже мне нашелся

“товарищ Крупский” из анекдота!). Не решила ли Вика ошибочно, что я человек, вхожий в какие-то “сферы”?

Нет, “подцепила” – это не совсем то слово. Но – зацепила она меня.

Хочется понять, чем она дышит, чего хочет.

А Виту ты мне предсказала просто с математической точностью.

Буквально через два дня после твоей телефонной выволочки звонит она, веселая и, судя по всему, изрядно вкусившая какой-нибудь текилы:

– Ну что, соскучился по мне?

– Соскучился! Я тут с ума сходил. У меня не было уверенности, что ты жива. Где ты скрывалась?