Чтение онлайн

Томас тоже двинулся было вперед, но потом передумал. В конце концов, в Вайнторп-Касле он был гостем и человеком посторонним. Если он понадобится, его позовут.

Когда Роберт поравнялся с группой на лошадях, Томас увидел, как второй всадник кивнул ему в знак приветствия. Томас решил, что ему, должно быть, за сорок. Его седая борода только кое-где сохраняла еще прежний каштановый оттенок. Покрытое, несмотря на зиму, темным загаром, худое и хищное лицо было изборождено глубокими морщинами. С известным изяществом он махнул слуге, предлагавшему помощь, чтобы тот шел прочь, затем криком подозвал к себе Генри. Наклонившись вперед, всадник локтем зацепился за луку седла и неуклюже сполз на землю, чуть не потеряв при этом равновесие. В том, как он после того выпрямился, чувствовалось достоинство. Там, где должна была находиться его правая кисть, было пусто.

Генри неохотно приблизился. Щеки его пылали, когда он рукой указал в сторону мертвого тела.

— Я тут ни при чем, — прокричал он, обращаясь к одной из двух женщин, еще сидевших на лошадях. Потом, свирепо уставившись на Роберта, продолжил: — Этот человек выскочил передо мной на тропе. Я стегнул его коня, чтобы он убирался прочь, и тот сбросил его. Клянусь, если бы я этого не сделал, то сам мог бы очутиться на его месте! Не моя вина, что он не сумел справиться с лошадью.

Роберт нарочито пропустил мимо ушей слова Генри.

— Сэр Джеффри, — обратился он с легким поклоном к старшему.

Тот положил руку, лишенную кисти, на плечо молодому человеку, и, повернувшись спиной к налившемуся краской Генри, кивнул в сторону лошади, поперек седла которой лежало тело. Одновременно он наклонился к Роберту и что-то сказал ему на ухо.

Томас не мог разобрать его слов, но Генри наверняка их услышал.

— Ты лжешь! — завопил наследник Лейвенхэма, от явной неловкости переминаясь с ноги на ногу. Своим топтанием на одном месте он напомнил монаху мальчика, которому нужно облегчиться. Гнев на Генри за то, как он обошелся со старым слугой, вспыхнул с новой силой, и Томас крепко зажмурился, заставляя себя успокоиться. Когда он снова открыл глаза, то перевел взгляд с группы людей обратно на рыдающую женщину. Ее горе проникло ему глубоко в сердце, и он страстно пожелал, какими бы бесполезными ни казались сейчас слова утешения, хоть как-то успокоить ее. Прежде чем Томас успел это сделать, он увидел, как какая-то старуха проталкивается к ней через толпу слуг. На его глазах она нагнулась и подняла молодую женщину с земли. С нежностью матери к споткнувшемуся ребенку она заключила ту, что не переставала голосить, в свои объятия и принялась утешать ее, нараспев говоря ей что-то на непонятном языке — по всей видимости, на валлийском. Толпа слуг молча начала расходиться, а старая женщина повела молодую прочь.

Наверное, это и к лучшему, подумал Томас, что он, посторонний и англичанин, не стал вмешиваться. В такую минуту женщина, конечно же, нуждалась в утешении знакомого священника.

— Брат Томас!

Роберт махал ему рукой, подзывая.

— Брат Томас сопровождает сюда мою сестру, сэр Джеффри. Он монах ордена Фонтевро, — объяснил он стоявшему рядом человеку.

Старший бросил на Томаса оценивающий взгляд командира, которому предстоит решить, выполнит ли стоящий перед ним солдат данное поручение.

— Этот человек умер без отпущения грехов. Мы вернулись сразу же, но я опасаюсь за его душу.

— Может быть, что его душа, милорд, еще слышит нас, — сказал Томас.

Уже повернувшись к мертвому и его витающему над ними духу, он краем уха услышал, как сэр Джеффри сказал, обращаясь к Генри:

— Если душа этого человека отлетела, не только его жена будет молиться, чтобы в один прекрасный день и твоя душа разделила его муки в аду за то, что ты сделал сегодня.

Барон Адам Вайнторп отпил из кубка глоток дымящегося, подогретого сидра и устремил взгляд на языки пламени, плясавшие в очаге. Это был высокий человек, чье сухощавое и крепкое сложение наводило на мысль, что он слишком молод для отца троих взрослых детей, каждому из которых уже перевалило за двадцать. Однако его светлые волосы уже успела посеребрить седина, а рана, полученная на войне, изменила его походку, заставив заметно прихрамывать. Кроме этого ничто в нем не выдавало прожитых лет.

Слабостей за ним не водилось. Как большинство воинов, он не выносил бездействия, но непреклонностью, с которой он не обращал внимания на боль от старых ран, барон превосходил почти всех своих товарищей. Каждый день он выезжал верхом, когда мог, а когда нет, нервно расхаживал по замку. С тех пор как у него перестало хватать сил на то, чтобы размахивать мечом в бою, он обратился к турнирам при королевском дворе, и участвовал в них, служа своему сеньору с той же холодной решимостью и бесстрастием. Воистину, многие имели основание говорить, что доблесть его порой переходила пределы разумного. Мало кто помнил, когда барон в последний раз от души смеялся. И никто не мог похвастаться тем, что когда-нибудь видел его плачущим.

Если у него, как у всякого человека, и были слабые места, то о них ведал лишь Господь Бог и он сам. Некоторые из тех, кто близко его знал, попроси их кто-то назвать возможные бреши, которых барон не мог не иметь в своей защите, указали бы на его кодекс чести, от которого он не отступил бы ради собственной выгоды. Другие, скорее, сказали бы, что его слабость — в горячей преданности королю, друзьям и семье. Но если бы кто-то передал ему эти слова, он бы только улыбнулся и покачал головой. Для него самого его главной слабостью была любовь.

После смерти горячо любимой жены почти пятнадцать лет назад он утратил способность переносить любые уколы в сердце. Физическая боль от меча или булавы в разгар боя была ничто в сравнении с болью, испытанной им с потерей жены или возможным предательством в любви. Вот почему он гнал от себя это чувство с суровостью Цербера, трехголового пса, стерегущего врата ада.

Но бывали и исключения. Внук Адама знал, что дед его любит. Впрочем, шестилетний мальчик мало чем мог ранить его, — разве что умерев. Адам мгновенно всполошился, потребовав, когда тот заболел, лучшего врача, чья репутация опиралась на прочное основание фактов, а не на слухи. Собственным сыновьям он тоже, бывало, показывал, насколько они ему дороги, потому что ему с ними повезло. В детстве Хью и Роберт всегда были послушными и преданными отцу. Они и выросли хорошими людьми.

С Элинор вышло иначе. Хотя он с самого рождения любил ее больше других детей, но после смерти жены, которая умерла, когда девочке было шесть, он больше не мог смотреть на дочь и не видеть своей обожаемой Маргарет. Какую бы радость он ни испытывал при виде Элинор, следом барона настигала свежая боль утраты, воспоминание об умершей в родах жене. Так любовь, которую он питал к дочери, превратилась в чувство, которого он больше всего боялся, в его главную слабость, причем такую, которую он тщательнее всего скрывал. И прежде всего от Элинор.

— Милорд, — в сопровождении сестры Анны Элинор вошла в обеденный зал. Пока барон кланялся, выражая почтение к ее сану, а она учтиво приседала, воздавая должное его титулу, сердце в ней трепетало. Несмотря на свое положение главы влиятельного монастыря, в присутствии строгого отца она всякий раз чувствовала себя маленькой девочкой.

— Как дела у моего внука? — От волнения голос его прозвучал резко.

— Хорошо, милорд, — Элинор кивнула на стоявшую с ней рядом женщину, — сестра Анна применила свое чудесное искусство. Кризис миновал.