Чтение онлайн

Пальцы почти уже не служили ему, колени и локти ходили ходуном, когда лицо Стирпайка кольнули изодранные волокна, свисавшие с мертвой ветви плюща. Он вцепился в нее правой рукой и ноги его тут же потеряли опору, так что миг-другой он провисел, раскачиваясь в пустом воздухе. Однако в руках еще сохранилась способность припрячь к работе мышцы, доселе не пригодившиеся, и хоть предплечья юноши хрустели от натуги, он пролез оставшиеся пятнадцать футов, продираясь сквозь плотную, колючую поросль, надежно его державшую, — лишь небольшие сучья с треском обламывались по бокам. Достигнув водостока, он лег ничком, обессилевший, сотрясаемый фантастической дрожью. Так он пролежал не менее часа. Затем, приподняв голову и увидев вокруг пустой мир замковых крыш, юноша улыбнулся. То была молодая улыбка, улыбка, шедшая его семнадцати годам, внезапно преобразившая пустоту нижней части лица и так же внезапно погасшая; оттуда, где он лежал поперек нагретых солнцем шиферных плит, видны были лишь участки этого нового кровельного мира да огромный простор угасающего неба. Он приподнялся, опираясь на локти, и вдруг заметил, что та часть кровельного желоба, в которую упираются его ступни, вот-вот обломится и полетит вниз. Только проржавевший металл и отделял его весомое тело, лежавшее на крутом шиферном скате, от долгого падения в маленький дворик внизу. Ни мгновения не помедлив, Стирпайк начал постепенно продвигаться по скату вверх, отталкиваясь ногами, втираясь лопатками в покрытую пятнами мха крышу.

Хотя какая-то сила и вернулась в отдохнувшее тело, юношу все же вырвало, пока он полз по шиферу вверх. Подъем оказался длиннее, чем представлялось снизу. Собственно, все из чего состояла крыша — парапет, башенки, свесы, оказалось гораздо большим, чем он воображал.

Добравшись, наконец до конька, Стирпайк сел на него верхом, чтобы вновь отдышаться. Озера меркнущего дневного света окружали его.

Хребет, который он оседлал, шел широким изгибом, ломаемым на западе первой из четырех башен. За башнями изгиб повторялся, замыкая полный круг далеко справа от Стирпайка. В этом месте вздымалась высокая поперечная стена. От хребта к верху стены вели каменные ступени, а от них узким мостком можно было добраться до пустого пространства размером с доброе поле, окруженное пусть и не такими высокими, но не менее грузными, обветшалыми строениями — смежными крышами, башнями, меж коих различались вдали новые крыши и новые башни.

Взгляд Стирпайка, следуя вдоль крыш, в конце концов добрался до парапета, окружавшего пустое пространство. С места, где он сидел, Стирпайк не мог, разумеется, представить себе само это каменное поле, лежащее под открытым небом в целой лиге от него и выше его глаз, но поскольку главный массив Горменгаста вздымался на западе, Стирпайк туда и пополз по кровельному коньку.

Больше часа ушло у него на то, чтобы добраться до места, где один только парапет заслонял от него каменное поле. Устало и упрямо взбираясь на этот парапет, Стирпайк не знал, что лишь несколько секунд и несколько вытесанных камней отделяют его от зрелища, за последние четыреста лет не открывавшегося никому. Он перетащил, обдирая, колено через верхний камень, перевалился на грубую стену. И когда он поднял усталую голову, чтобы взглянуть, какое препятствие ожидает его теперь, он увидел перед собой раскинувшуюся на четырех квадратных акрах пустыню серых каменных плит. Четырехфутовый парапет, на котором он, вытянувшись в струнку, сидел, окружал это пространство, и Стирпайк, перекинув через него ноги, спрыгнул вниз. В миг, когда он приземлился, слегка отшатнувшись назад, чтобы упереться спиною в стену, с дальнего края каменного поля взмыл в воздух журавль, проплыл, медленно ударяя крылами, над далекими зубчатыми стенами и скрылся из виду. Солнце уже опускалось в лиловатую дымку, каменное поле, пустое, если не считать фигурки Стирпайка, уходило вдаль, холодные плиты перенимали у неба главный его оттенок. Темный мох виднелся меж плитами и длинные стебли самосевной травы. Алчные глаза Стирпайка пожирали гигантскую эту арену. Как ее можно использовать? Определенно это была самая сильная карта, выпавшая ему со времени побега, а он намеревался набрать таких целую колоду. Зачем, как и когда воспользуется он накопленными обрывками знаний, Стирпайк и сам не сумел бы сказать. Пригодится на будущее. Сейчас он сознавал лишь, что, рискнув жизнью, набрел на колоссальный каменный квадрат, столь же укромный, сколь и голый, столь же сокровенный, сколь и открытый гневу и нежности стихий. Он опустился у стены на колени, свернулся в клубок и погрузился в полусон, полуобморок, и тут лиловый отблеск волной прокатился по каменным плитам, и солнце пропало.

Тьма опустилась на замок, на Извитой Лес, на Гору Горменгаст. Сгустившийся мрак беззвездной ночи укрыл длинные столы Внешнего Люда. Кактусовые деревья и акации, под которыми совсем недавно прошла нянюшка Шлакк, и древний торн в дворике слуг, все они, окутанные одной плащаницей, стали неотличимы. Тьма налегла на четыре крыла Горменгаста. Тьма лежала у стеклянных дверей Крещальной Залы, продавливала свое неосязаемое тело сквозь листья плюща в заросшем окне леди Гроан. Приникая к стенам, пряча их от всего, кроме разве касания, пряча их, пряча все, все поглощая в ненасытимой своей вездесущности. Тьма налегла на поле каменных плит, и незримые облака неслись сквозь нее. Тьма налегла на Стирпайка, который спал, просыпался, снова впадал в обрывистый сон и вновь просыпался — в скудной одежке, пригодной более для удушающей кухни, чем для наготы ночи. Дрожа, глядел юноша в сплошную стену ее, оживленную от силы одной неприметной звездой. Потом он вспомнил о трубке. В жестяной коробке, лежавшей в кармане штанов, еще оставалось немного табаку.

Во тьме он набил трубку, умял тонким, негнущимся пальцем грубый, крепкий табак и не без труда запалил. Дыма, поднимавшегося над чашечкой и выходившего у него изо рта, юноша видеть не мог, но тление табачных листьев и все прираставшее тепло трубки успокаивали его. Он обхватил ладонями чашечку и долгие минуты просидел, подтянув к подбородку колени, смакуя жаркий вкус табака. Когда трубка наконец догорела, Стирпайк обнаружил, что сна у него ни в одном глазу да и продрог он чрезмерно, и его посетила мысль пройтись вслепую вкруг каменного поля, держась рукой за низкую стену, пока он не вернется туда, где находится сейчас. Он снял с головы шапчонку положил ее на парапет и двинулся вправо, ведя ладонью по шероховатому камню, который чуть-чуть не доставал ему до плеча. Поначалу он считал шаги, чтобы, вернувшись, скоротать остаток ночи в попытках прикинуть площадь каменного квадрата, но вскоре трудности медленного продвижения сбили его со счета.

Насколько он мог припомнить, ожидать каких-то особых препятствий или проломов в парапете не приходилось, однако воспоминания о подъеме и первые впечатления от поднебесного поля уже смешались в его голове, так что полагаться в этой кромешной тьме на память Стирпайк не решался. Поэтому он нащупывал каждый шаг, временами почти проникаясь уверенностью, что вот-вот наткнется на стену или провал в каменных плитах, но всякий раз обнаруживая, что интуиция его подвела, что однообразный, бесконечный, ровный путь по темному кругу лежит перед ним пустым. Задолго до того, как он миновал середину первой из четырех сторон, Стирпайк принялся нашаривать на парапете свою шапчонку, но лишь затем, чтобы напомнить себе, что не достиг еще и первого поворота.

Ему начинало казаться, что поход продолжается уже несколько часов, когда он ощутил, как рука его замерла, словно ударенная, столкнувшись с нежданным изломом свернувшей под прямым углом стены. Три раза еще предстояло ему испытать эту столь внезапную в темноте смену направления, прежде чем ладонь, шаря чуть впереди, отыскала шапчонку.

Время, прошедшее с начала незрячего странствия, наполнило его ощущением безнадежности, заставив перейти на судорожный шаг, казавшийся в такой темноте безрассудным. Раз или два, еще продвигаясь вдоль второй стены, он останавливался и приваливался к парапету. Уже поднимался ветер, и Стирпайк ежился и обнимал себя руками, стараясь согреться.

Когда он, не зная того, приблизился к третьему повороту, с воздуха вдруг словно бы сняли некий гнет, и хоть Стирпайк так ничего и не видел, ему показалось, что окружающий мрак разжижился, и юноша замер, как человек, с лица которого частью отмотали закрывавшую глаза повязку. Он остановился, припал к стене и вгляделся в небо. Тьма никуда не делась, но то была не сплошная тьма, к какой он уже привык.

Стирпайк скорее почувствовал, чем увидел движение масс наверху. Ничего различить он не мог, однако сомнений в том, что во мраке разворачивается игра неких сил, не оставалось; затем вдруг, словно с глаз стянули еще один слой душной ткани, Стирпайк увидел колоссальные, смутные очертания туч, грозным строем ползущих одна за другой, словно существа, посланные исполнить какое-то зловещее предначертание.

То не было, как поначалу решил Стирпайк, предвестьем рассвета. Сколь ни давним представлялось ему то время, когда он перелез парапет, до начала нового дня оставалось еще около часа. Несколько мгновений спустя юноша и сам уяснил, что надежды его ни на чем не основаны, ибо пока он всматривался в небо, смутные тучи над головой стали редеть, а между ними, за ними, другие, также расходясь, открыли новые, еще более удаленные области. Три порядка туч перемещались над головою Стирпайка, и ближайшие — чернейшие — мчались всего быстрее. Каменное поле оставалось еще невидимым, но Стирпайк уже мог различить руку, поднимая ее к лицу.

Затем серая вуаль стала сползать с лика ночи и сквозь самый дальний слой многоярусных туч внезапно пробился блеск целого роя кристаллов, в самой середке которого плавал изогнутый иверень огня.

Прикинув возвышение месяца и с раздраженьем поняв, что забежал в своих ожиданиях на целый час вперед, Стирпайк, глядя в небо, не мог не заметить, что тучи, казалось, застыли на месте, зато пришли в движение и косо заскользили по небу пригоршни звезд с молодою луной.

Стремительно неслись они, эти яркие дива, целеустремленные, как тучи, не склонные медлить. Там и сям, над простором рваного неба, прорывались к свободе игольчатые точки огня, и мчали, пока последние темные клочья туч не осыпались с небесного свода, и в тот же миг летящие солнца во всей их высокой красе прекратили свой бег, и над призрачным полем каменных плит просияла неподвижная звездная ночь.

Теперь, когда небо переливалось желтыми самоцветами, Стирпайк мог без страха двигаться дальше, — он и заковылял, предпочтя завершение кругового обхода прямому пути по плитам туда, где лежала его шапчонка. Достигнув, в конце концов, исходной точки, он натянул шапочку на голову, ибо в эти часы драгоценна была всякая мелочь, способная умерить холод. Усталость его перевалила уже за крайние пределы терпения.

Испытания последних двенадцати-пятнадцати часов истощили силы Стирпайка. Удушающий ад хмельных владений Свелтера, кошмар каменных проулков, в которых он рухнул в обморок и был обнаружен Флэем, а следом ужас восхождения по стене и шиферной крыше, а еще следом не столь опасный, но ничуть не более легкий поход по гигантскому каменному полю, на краю которого он ныне стоял и добравшись до которого лишился чувств во второй раз за день: все это изнурило его совершенно. Теперь даже холод не помешал ему впасть в забытье, он осел на каменные плиты, уронил голову на сложенные руки и заснул до поры, когда тяжкий гул голода в животе и солнце, мощно заблиставшее в утреннем небе, пробудили его.