Чтение онлайн

Аркадий Петрович откинулся на жестком стуле и прикрыл глаза. Да-да, теперь он точно вспомнил. Скандал произошел в поместье С. под Сиверской. Аркадий Петрович бывал там когда-то, еще до того происшествия. Он вспомнил большой дом в стиле ампир, построенный итальянским архитектором, специально выписанным из Флоренции, широкую каменную лестницу с бельведером, откуда открывался дивный вид на озеро. Был при доме огромный старинный парк, и мощеная дорога вела в ближнее село, к церкви.

Интересно, что сейчас со всем этим стало? В доме заседает какой-нибудь сельсовет. Или нет, пожалуй, дом-то больно хорош для сельсовета, не иначе какое-нибудь управление. А скорее всего нет уже никакого дома. Разграбили, разрушили, пожгли, разнесли по кусочкам… Долго еще хозяйственные мужички из окрестных деревень с развалин кирпичи для печей таскать будут… Хотя остались ли там в России хозяева-то, вот вопрос. Ничего, Борис вернется, расскажет…

Снова Аркадий Петрович нахмурился, вспомнив Ордынцева. Что-то ему не нравилось во всей этой истории. И здесь, в церкви, он понял, что именно.

Скандал в благородном семействе был самый банальный: семью обокрали. Неизвестный злоумышленник влез ночью по веревке в окно, сумел вскрыть сейф в кабинете главы семьи и выкрал оттуда крупную сумму денег и драгоценности жены. Вора удалось поймать тут же, в парке, егерь подстрелил его, да так неудачно, что вор умер на месте. Таким образом, украденное удалось вернуть, однако была там какая-то темная история. Кажется, что-то все же пропало. То ли грабитель успел спрятать это в лесу, то ли выронил где-то в доме, и подобрал кто-то из прислуги, нечистый на руку, но драгоценная вещь пропала. И вот в связи с этим делом и всплыла в голове Горецкого фамилия Мезенцева.

Семейство было очень хлебосольное, славившееся своим гостеприимством, а в тот день еще были именины хозяйки дома. Собралось множество гостей, был дан бал. Горецкий помнит огромную бальную залу – венецианские окна, бронзовые канделябры отражаются в зеркалах и навощенном паркете…

Агния Мезенцева была в числе гостей, кажется, она являлась близкой подругой дочери главы семейства. Как видно, у этой мадемуазель еще с юности был дар – заводить себе богатых и знатных подруг. Она, кстати, и сама была хорошего рода. В тот раз ее допрашивали, как и всех. Она сказала, что спала в своей комнате и проснулась, только когда услышала шум во дворе и выстрелы в парке.

Горецкий вспомнил, как он, молодой еще тогда человек, едва за тридцать, беседовал по этому поводу с сиверским приставом, который вел это дело. Занятный был человек Платон Егорыч, царствие ему небесное, успел умереть своей смертью еще до империалистической…

– Послушайте старика, драгоценнейший вы мой, – говорил пристав, – не обошлось тут без женского полу… Уж я на своем веку всякого повидал и точно знаю: если пропала какая побрякушка – cherchez la femme, как говорят французы, ищите женщину!

Драгоценность так и не нашли. У вора, несомненно, был помощник из числа обитателей дома, но со смертью вора ниточка оборвалась. Прислугу допрашивали с пристрастием, несмотря на то что хозяин характеризовал всех с самой положительной стороны.

– И то сказать, – разглагольствовал пристав, – все у него живут давно, ни в чем предосудительном не замешаны, лакеи да буфетчики поведения трезвого, горничных всех я лично допросил. Уж если что… правда наружу выплыла бы.

– И кого же вы подозреваете? – с любопытством спросил Горецкий.

– Тут такая история, драгоценнейший, что прямо не знаю, как и сказать, – вздохнул пристав. – А только дочка его превосходительства, – он кивнул головой в ту сторону, где начиналась мощеная дорога в имение, – барышня передовых взглядов. Дружбу водит не то чтобы уж с совсем пропащими, кои устои государственные потрясают и к свержению царя призывают, чего нет, того нет, упаси, упаси нас Боже! – Пристав истово перекрестился. – Но все же в приятелях у нее этакие юнцы длинноволосые, все отрицающие…

– Нигилисты? – улыбаясь спросил Горецкий.

– Вот-вот, они самые… Маменьку она в ежовых рукавицах держит, а папеньке некогда, он государственными делами занят. Но однако, как уразумел, что к чему, серьезное внушение барышне сделал. Всех дружков-приятелей от нее отвадил, остался один, постоянный воздыхатель. К этому вроде придраться нельзя – дворянского роду, хоть и бедный, как мышь церковная, одет-причесан прилично, в университете два курса кончил… В голове, правда, идеи витают всевозможные насчет свободы, равенства, братства…

– Платон Егорыч, дорогой, да откуда же вы столько знаете? – изумился Горецкий.

Пристав насупился.

– В моем деле, драгоценнейший, без этого нельзя… Кто предупрежден, тот вооружен, так древние говорили. А они, надо сказать, большой мудрости были люди… В общем, что тут долго рассказывать, – снова воодушевился пристав, – молодой человек этот, барышнин-то воздыхатель, на бал тоже приглашен был. Папенька отвлекся, она маменьку и уговорила ему приглашение послать. Маменька, конечно, женщина достойная, но ума небольшого, это говорю вам по секрету. Так что когда искали вещичку и не нашли, я в приватной беседе его превосходительству подозрение высказал. Так, мол, и так, господин N вроде приличный человек, однако связи у него сомнительные… И списочек прилагаю. Его превосходительство прочитал и за голову схватился: в моем доме, кричит, в моем доме! Но опомнился быстро, меня убедил ход делу не давать – позору, мол, не оберешься, а девушка молодая, еще замуж выдать нужно… Так порешили мы с ним, что барышня своему возлюбленному выболтала про вещицу-то драгоценную и он уговорил ее пожертвовать на дело свободы и так далее… Ну, что там в семействе было, какие разговоры, я знать не знаю, не моего ума это дело. Думаю, прямо-то обвинять господина N его превосходительство не стал, все же доказательств нету. Однако от дома отказал окончательно и бесповоротно. Дочери допрос, конечно, учинил, однако та ни в чем не призналась, оскорбилась сильно, с отцом неуважительно говорила. И тогда дочку…

– В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов? – улыбаясь спросил Горецкий.

– Точно вы угадали! – расцвел пристав. – Она-то, понятное дело, просилась с маменькой за границу на воды, но его превосходительство крут в гневе оказался. И услал ее к тетке в Саратовскую губернию. Так что еще раз вам напоминаю, драгоценнейший вы мой, cherchez la femme…

Аркадий Петрович воочию услышал дребезжащий смех пристава и очнулся от воспоминаний.

Дело на том и закончилось, газеты не писали, что кое-что все же пропало. Убитый вор оказался заезжим, никто его в Петербурге не знал. Аркадий Петрович отложил в памяти рассказ пристава и более к этому делу не возвращался.

Но сейчас у него перед глазами всплыл список свидетелей, который любезно показал ему тогда пристав. И в этом списке, кроме фамилии Мезенцева, было еще много фамилий. И в том числе князь Тверской. Вот именно, князь Георгий Тверской – молодой, подающий надежды блестящий офицер – гостил у своей дальней родственницы, матери того самого семейства.

Вот и все, больше Аркадий Петрович ничего вспомнить не мог. Теперь надлежало размышлять.

С князем он был знаком достаточно коротко, знал, что здесь, в Париже, князь живет бедно, страдает головными болями от давней контузии, в последнее время начал сильно пить.

Странное совпадение: как только Ордынцев с компанией отправился в далекую Россию, чтобы найти там племянницу его высочества, а равным образом увидеться и с Агнией Львовной Мезенцевой, поелику она живет вместе с Александрой Николаевной, тотчас же Горецкий узнает о смерти князя Тверского. Хотя убили-то князя раньше, раз тело пролежало в том подвале не меньше недели.

Аркадий Петрович не то чтобы не любил совпадений, по роду своей деятельности он эти совпадения просто не принимал. Тем более что князя не сбили автомобилем, не ограбили ночью на улице, а убили и спрятали тело. Стало быть, налицо злой умысел. И нет ли какой-либо более явной связи между смертью князя Тверского и опасной экспедицией в Россию, куда он, можно сказать, собственными руками впихнул Бориса Андреевича Ордынцева?