Чтение онлайн

– Это почему же, интересно?

– Потому что ты способен наделать глупостей.

– Потрясающая логика, – сказал Володя. – Может быть, ты считаешь, что я напрасно застрелил того полицая?

– Нет, почему. Может быть, в тот раз ты не мог поступить иначе... Может быть. Но я не уверен, что ты всегда будешь пускать в ход оружие только тогда, когда это совершенно необходимо...

– Ну конечно, я, по-твоему, дурак!

– Слушай, давай не лезь в бутылку. От того, что мы решим по этому вопросу, зависит, может быть, судьба всей организации. Где ты предполагаешь хранить оружие?

– Ну... каждый хранит свое личное оружие у себя, мне так представляется.

– Хорошо, допустим – каждый у себя. И вот какой-нибудь сопляк выпивает где-нибудь на гулянке лишнюю кружку самогону, и ему приходит в дурью голову попрактиковаться в стрельбе...

– Прежде всего, в организации не должно быть сопляков с дурьими головами!

– Это, знаешь ли, понятие растяжимое, какую голову можно считать дурьей, а какую нельзя. А «сопляков» в нашей организации девяносто процентов! Ты, может, думаешь, что у нас костяк подполья составляют старые большевики? Сейчас надо решить главный вопрос: нужно ли вообще оружие? Для чего оно нам, строго-то говоря? Для самообороны, допустим. Практически, как ты себе это представляешь? Держать пистолет под половицей? Все равно не успеешь достать, когда за тобой придут. А носить постоянно при себе – засыпешься при первой же уличной облаве. Так что я не вижу особенного смысла иметь оружие для самообороны, в наших условиях.

– Согласен, – сказал Володя. – Для самообороны – не имеет смысла. А если для нападения?

– На кого нападать-то собираешься, елки точеные?

– Послушай, Алексей, – сказал Володя. – Через три-четыре месяца фронт может подойти к Энску. Ты согласен?

– Допустим. Если ты намерен при приближении Красной Армии поднять в городе восстание, то я тебе скажу сразу...

– Успокойся, я говорю не о восстании. Но мы могли бы попытаться освободить заключенных. По-твоему, это тоже нереально? Алексей, скажи честно, сколько нас человек? Я не спрашиваю, кто и чем у тебя занят; но хотя бы приблизительное число людей ты можешь назвать?

– Факт, могу, – кивнул Кривошип. – Я не собираюсь делать из этого секрета. У нас, Глушко, надежных ребят сейчас около... сорока человек, скажем округленно. Есть и другие, но тех можно считать скорее, ну, сочувствующими, что ли. Они в общем-то не занимаются никакой активной работой. Просто знают о существовании подполья и кое-чем иногда помогают. Так что они не в счет.

– Ну что ж, – бодро сказал Володя, подумав. – Сорок человек, хорошо вооруженных...

– Что значит «хорошо вооруженных»? – Кривошип усмехнулся. – Автоматами ты их не вооружишь, верно? Наскребешь с бору по сосенке таких вот пугачей, в лучшем случае. А обучение? Из этих сорока только пятеро были в армии, трое проходили допризывную подготовку, а остальные разбираются в военном деле, как я в астрономии.

– Я понимаю, Алексей, все это так, конечно, все это очень логично и благоразумно. Но тебе не кажется, что подвиги часто совершаются именно вопреки логике и благоразумию? Я ведь не предлагал никаких выступлений, когда немцы наступали по всему фронту и наши обыватели были уверены, что сильнее кошки зверя нет. Я предлагаю нанести удар в тот момент, когда немецкая власть в городе зашатается. Момент нужно будет выбрать очень точно, может быть в разгар эвакуации, когда среди всех этих полицаев начнется паника...

– Верно, Глушко, верно. В принципе это осуществимо. Но ведь может получиться и так, что мы одним ударом погубим все подполье. Об этом ты думал? Почти два года успешно действовать в условиях оккупации и накануне освобождения послать ребят на смерть, – не знаю, лично я не возьму на себя такую ответственность.

– В том-то и дело, – с горечью сказал Глушко, – ты просто боишься ответственности.

– Факт, боюсь. Ответственности не перед кем-то, а перед собственной совестью.

Володя долго молчал.

– Ты говоришь: «успешно действовать почти два года », – сказал он. – Неужели ты действительно считаешь, что мы действовали успешно?

Снова наступило молчание.

– Я считаю – да, – ответил наконец Кривошип. – Смотря что понимать под успешными действиями, конечно. Мы не убивали немцев и не пускали под откос эшелоны, но людям, нашим советским людям, мы помогали чем могли. Это не так мало. Мы помогали людям, мы поддерживали в них уверенность, что немцы здесь не хозяева, ну и... просто не давали им забыть о том, что они советские люди. Я считаю, в наших условиях это уже успех.

– Кстати, Алексей. Мы об этом уже толковали, и я не собирался заводить волынку снова, но раз уж зашел разговор...

– Да?

– Я опять о связи членов подполья между собой. Ты придумал эту радиальную структуру, может, это и правильно, не спорю, но мне сейчас опять пришла в голову такая мысль. По схеме мы – звезда, все лучи которой соприкасаются только в центре. Так?

– Ну, скажем, так.

– Прекрасно. Что получится, если этого центра не станет?

– Каждый из «лучей» точно проинструктирован на этот счет. Не исключено, что возникнет несколько дочерних организаций.

– Методом почкования, так, что ли?

– Ну да, что-то вроде этого, – улыбнулся Кривошип – Что это за животное, ты не помнишь, которое можно разрезать на куски и из каждого куска вырастает новая особь?

– Не помню; кажется, гидра.

– Во, она самая. Николаева все беспокоилась, что у нас нет названия, так ты скажи ей. Теперь, мол, наша организация называется «Гидра».

Володя возмущенно пожал плечами и, взяв со стола браунинг, сунул его в карман.

– Нашел чем шутить, – сухо сказал он. – Нашел чем и нашел когда.

– Когда же и пошутить, как не сейчас, – возразил Кривошип. – На фронте полный порядок, немцев бьют в хвост и в гриву, аж гай шумит, мы тоже пока еще живы-здоровы. Придет время – наплачемся еще, может, а чего ж заранее-то...

Так и кончился этот разговор ничем. Кривошип не сказал ни да, ни нет, не одобрил покупку оружия, но и не запретил предпринимать что-нибудь в этом отношении. Володя дипломатично не стал добиваться более точных указаний и решил действовать на свой страх и риск.

Все свободное время он теперь проводил на базаре, который невиданно расцвел с появлением в городе отступающих союзников «великой Германии». Румыны и итальянцы азартно меняли на жратву и теплую одежду любое армейское имущество – саперные инструменты, седла, упряжь, брезентовые чехлы, ранцы, подсумки, радио– и телефонную аппаратуру, мотки разноцветных проводов, вырезанных из линий связи. Весь этот торг шел почти в открытую и сворачивался только при появлении немецких фельджандармов; впрочем, жандармерия, очевидно, получила инструкции по возможности не трогать союзников, отношения с которыми и без того были натянуты до предела. Украинские же полицаи обходили стороной любого итальянца или румына. На энском базаре царила в эти дни полная анархия.

В мутной воде всеобщей купли-продажи можно было поживиться чем угодно, но Володю интересовало только оружие. Этот товар, разумеется, открыто не предлагался, – может быть, только потому, что на него не было открытого спроса. Просто так подойти и поинтересоваться: нет ли какого пулеметика? – на это не отваживался даже Володя. Пока он просто толкался туда-сюда и смотрел в оба.

В первое воскресенье февраля ему повезло. Он сразу обратил внимание на красивого долговязого берсальера, который бродил по съестным рядам, пытаясь объясниться с торговками. Итальянец был явно голоден, и за плечом у него висел дулом вниз маленький пистолет-пулемет совершенно незнакомой Володе системы и предельно простой с виду конструкции, похожий на отрезок водопроводной трубы с прикладом, выгнутым из железного прутка, и торчащим вбок (как у немецкого «шмайсера») прямым рожком пенального магазина; весь автомат выглядел таким легким, простым и компактным, что Володя буквально влюбился в него с первого взгляда. Чутье подсказало ему, что с этим итальянцем можно столковаться.