То был мой театр
Шрифт:
Лётчик (вяло): "Я понятия не имею, что у меня будет за жена..." У Брехта здесь ремарка, что произносит он это громко и шутливо. Он же не экзамен невесте устраивает, он изображает экзамен перед гостями с Жёлтой улицы, тянет время... Ясно, в этой сцене переиграть лучше, чем недоиграть. Но Володя в тот день не в форме. И тогда кроткая обычно Шен Те Славиной начинает лукавить! Начинает подначивать, подзадоривать жениха. Текст тот же, брехтовский, с точно расставленными "да" и "нет", но подает их Зина по-иному. И в Володе просыпается интерес, он подхватывает игру, втягивается в неё, и в финальном зонге картины это уже Высоцкий! И сам завёлся, и других заводит. И спектакль выстраивается, входит в свой естественный, заданный режиссурой и Брехтом острый и точный ритм. И подчиняет публику, в массе отнюдь не свою, и заставляет и думать, и чувствовать, и со-чувствовать.
И сделала это Зинаида - нервная первая скрипка блистательного таганского ансамбля, добрый человек с по-человечьи небесконечнымн возможностями, но с бесконечной самоотдачей, самосожжением.
Часто мне бывает за неё страшно.
Участников спектакля "Добрый человек из Сезуана", работавших в нём ещё на Арбате и улице Вахтангова, осталось всего девять. Или после смерти Колокольникова уже восемь? В театре их называют сезуановцами.
Сцена из "Гамлета", в которой и неодушевленный занавес стал - Действующим лицом!
Действующие лица
Тогда - зимой 1963-1964 года - "Доброго человека..." смогли посмотреть сравнительно немногие. Но событием или, если хотите, гвоздём театрального сезона он стал. Московская публика впервые почувствовала по-настоящему, что это за взрывоопасная штука - Брехт, хотя и до того были, конечно, брехтовские пьесы на московской сцене, да и "Берлинер Ансамбль" к нам приезжал.
Но языковый ли барьер, другие ли причины, а что-то метало ощутить задиристо-просветлённую, простую и сложную одновременно, бунтарскую брехтовскую мысль, неординарную его политичность и остроту.
"Добрый человек..." стал открытием не только режиссёра Ю.П.Любимова и актрисы З.А.Славиной. Он стал и открытием Б.Брехта. Для многих, для меня в том числе.
Спектакль "имел прессу", преимущественно доброжелательную. Константин Симонов рассказал о нём кратко в "Правде" ещё в конце 1963 года. "Доброго..." в то время играли на маленькой студийной сцене и изредка в Вахтанговском театре. Шёл он триумфально при неизменно переполненном зале.
На один из таких спектаклей попали несколько физиков из Дубны, в том числе чрезвычайно заводной Георгий Николаевич Флёров, тогда ещё не академик, но человек достаточно знаменитый. Читающая публика знала, что он - один из первооткрывателей спонтанного (самопроизвольного) деления атомных ядер, что у себя в Дубне он вместе с сотрудниками пытается "удлинить Менделеевскую таблицу", получив физическими методами новые химические элементы. Но мало кто знал в то время (впервые в открытой литературе об этом рассказано в книге И.Головина "Курчатов", вышедшей в 1967 году), что лейтенант Г.Флёров в мае 1942 года осмелился послать Сталину письмо, в котором доказывал необходимость делать собственную атомную бомбу, а позже экспериментально определял критическую массу плутония...
К концу 50-х годов от оборонной тематики Флёров отошёл (или его "отошли") и с 1960 года обосновался в Дубне. Невоздержанный на язык, резкий в суждениях, "одержимый", но словам Головина, неукротимый Флёров всегда прекрасно владел "великим искусством наживать себе врагов". Но и привязывать к себе он тоже умел. Неутомимостью, разносторонностью интересов, острым умом, фантазией, смелостью. Вот этот человек вместе с молодыми сотрудниками и оказался той зимой на спектакле студентов-щукинцсв. После спектакля физики пришли к лирикам -за кулисы. Вот тогда и началась дружба Дубны с будущей Таганкой.
Было что-то общее в этих группах: заводной, знающий дело, на выдумки падкий и ещё не заматеревший "шеф" и стремящаяся к своему пути в своем деле нахальная и талантливая молодежь рядом. Утверждаю это на основе двадцатилетних контактов и с теми, и с другими. Кстати, физика Флёрова, как это ни странно, я благодарно считаю той своеобразной "свахой", что "узаконила" мою связь с этим театром. Но то будет через несколько лет, потому рассказ об этом позже. Еще позже между Любимовым и Флёровым произойдет разрыв - в результате творческого спора, но в общем-то - беспричинный. Нет, не беспричинный, конечно. Оба со временем окажутся при жизни причисленными к разряду бессмертных, а просто так это не проходит. Появляется нетерпимость в суждениях, неприятие мнений, сильно отличающихся от собственных...
Собственно, причиной ссоры была неодинаковая оценка Флёровым и Любимовым любимовского спектакля "Пристегните ремни" но пьесе Г.Бакланова и самого Ю.Любимова. На мой взгляд, спектакль был неровным. Были отличные эпизоды, характеры, штрихи. Был страшный но эмоциональному воздействию на зрителя проход через зал Ивана Бортника со старой и длинной песней времен войны "Враги сожгли родную хату". Но были и затянутые сцены, непроработанные характеры, трескотня. Отдельно об этом спектакле писать, видимо, не буду, не он определял личность и репертуар Таганки. Был, правда, кроме флёровского, с ним еще один трагикомический эпизод, о котором в театре ходят легенды и который грех не пересказать...
Спектакль был довольно острый, на публику пробивался со скрипом - перестраховщики нашептывали в верхах, что надо бы это дело похерить... И тогда сам Виктор Васильевич Гришин, первый секретарь московского горкома, решил этот спектакль посмотреть. А начинался спектакль по-любимовски нетривиально. На открытой сцене - интерьеры двух самолётов. Один - времен войны, на нём отвозят с передовой остатки геройски выбитого полка. Другой самолёт - современный, комфортабельный, со стюардессами в юбочках мини, тогда уже модных. На этом самолёте летят командированные и отпускники, летят журналисты и киношники делать репортаж о большой стройке - что-то вроде КамАЗа. И ещё на этом самолёте летит правительственная комиссия, чтобы снять (или не снять) начальника этой самой стройки, в прошлом - командира того самого полка.
Первый ряд кресел правого от зрителя самолёта пуст: ждут "высоких гостей", они придут в последнюю минуту. В своём роде это три бога из "Доброго человека из Сезуана". Члены комиссии - их играли Виталий Шаповалов и уже упоминавшиеся в сезуановской главе А.Колокольников и И.Петров - входили на сцену через зал. Открывалась дверь перед первым рядом, и они входили: твердой поступью, солидно несли себя и свои портфели три немолодых человека в однотипных строгих костюмах с немногочисленными знаками отличия. Им оказывали знаки внимания, их встречали почтительные стюардессы. Они рассаживались. И тогда начинал раскручиваться обычный в целом сюжет.
В тот день, когда В.В.Гришин должен был прийти на спектакль, начало пришлось задержать - высокое начальство, как известно, не опаздывает... Где-то минут в пятнадцать-двадцать восьмого демократическая и терпимая таганская публика начала проявлять признаки нетерпения, и около половины восьмого Любимов распорядился начать-таки спектакль. В жёлто-красных бликах пробежали, заняли места в левом самолёте солдаты сороковых. Справа у трапа, ведущего в зал, встали хорошенькие стюардессы - Вика Радунская и Таня Сидоренко. Пошли пассажиры, засуетились радиорепортёр (Смехов) и его звукооператор (Ронинсон). Минуты две общей "предстартовой" суеты и, наконец, появляются члены правительственной комиссии. Но что это? Почему, вопреки сценарию, их четыре, а не три?! "И такие все похожие..."