Чтение онлайн

— Ага. А я, значит, эмоциональный идиот?

— Это ещё что должно значить?

Я покачал головой.

— Ничего, чувак. — Если он ещё не сложил пазл, я не собирался подсовывать ему готовую картинку. Не сейчас, когда у нас на носу дедлайн, и нам всем нужно было держаться единым фронтом. Чего хочет Харпер — не моё дело. И не дело Райкера.

А вот Нокс… это будет интересно.

Я моргнул. Я ведь даже не увижу, как всё это будет. Я не увижу, как работает команда, не буду на их барбекю, на семейных встречах. Я вложил всё, что мог, но наблюдать за ростом мне останется только по отчётам и чекам.

Я не буду рядом с Эмерсон. Не смогу обнять её, поцеловать, коснуться этого её безумно сексуального тела, чёрт, даже просто услышать, какие планы она придумала для команды. Она так легко взяла на себя управленческую роль, как будто родилась для этого.

Эта команда и у неё в крови.

Как, чёрт возьми, мне уйти от неё?

Может, я смогу раз в год приезжать, просто чтобы посмотреть, как идут дела.

— Алло, Варгас! — почти заорал Райкер. — Серьёзно, блять, чувак.

— Прости, — сказал я. — Залип в своих мыслях.

— Ага, так вот, как я уже говорил: ты можешь всё исправить с Эмерсон.

— Серьёзно? — переспросил я, добавляя ещё пять миль к скорости. Мне нужна была каждая секунда.

— Просто будь с ней честен. Скажи, что ты её любишь, ну эту всю приторную хрень, которую девушки хотят услышать.

— И что? Обломать её снова, когда я уеду? Появляться раз в год ради перепихона?

Он фыркнул: — Рад, что ты уже всё распланировал. Но, брат, если ты не готов наблюдать, как проходят годы, и Эмерсон находит того, кого сможет полюбить, выходит за него, рожает кареглазых малышей… то тебе стоит пересмотреть планы.

Эмерсон. Замужем. В чужих объятиях. Засыпает в его постели… Это просто… неправильно.

Никто, кроме меня, не знает, что она любит, чтобы её обнимали только пару минут перед сном, а потом ей нужно пространство. Никто, кроме меня, не знает, что ей нужен Тик Так только со вкусом мяты — а от перечной она приходит в ярость. Никто не знает, как её касаться так, чтобы у неё перехватывало дыхание, приоткрывались губы, выгибались бёдра. И сама мысль о ком-то другом между её бёдер...

— Ты же помнишь, что в этом году десятая годовщина наших отцов, да? — спросил Райкер.

— И? — рявкнул я.

А эти кареглазые дети? У них будут её глаза, её ум, её храбрость… и моё телосложение, мои волосы — потому что, чёрт побери, только я буду тем, кто даст Эмерсон Кендрик детей. Только я буду тем, кто даст ей свою фамилию, будет спать рядом, любить её, трахать её, покупать ей эти чёртовы Тик Таки. Никто другой. Только я.

— Ну, ты едешь сто десять, и будет очень иронично, если мы сегодня сдохнем, учитывая, что должны возложить венки к мемориалу, — заметил он.

Только Райкер мог сказать такое без малейшего намёка на панику.

Я посмотрел на спидометр и тут же убрал ногу с педали, сбрасывая скорость до семидесяти пяти.

— Надо сначала заехать в Chatterbox, а потом в Берлогу, — сказал я, когда мы въехали в город.

— Хорошо. Мне бы не помешали блинчики.

А мне просто нужно было столкнуться с реальностью.

— Точно не хочешь? Они такие вкусные, — Райкер протянул наполовину съеденные блины с клубникой.

— Нет, мне нужно идти, — ответил я, взглянув на часы. До церемонии памяти оставался всего час.

— Она у мамы в магазине, — крикнула Агнес, пока я шёл к двери.

— Ты просто прелесть, Агнес, — сказал я, выходя на солнце. Проклятая дверь больше не скрипела, но, может, я когда-нибудь к этому привыкну.

Я посмотрел в обе стороны по Мейн-стрит, потом перебежал дорогу, понюхав на ходу свой флисовый свитер на молнии. Может, надо было всё-таки снова принять душ — от меня всё ещё пахло гарью после той самой недели, которую я провёл, туша пожар. Но если выбирать между душем и объятиями с Эмерсон — я выбирал второе.

Колокольчик звякнул, когда я открыл дверь Kendrick Kreations, и меня с головой накрыл запах свежих цветов. Повсюду стояли цветочные композиции, яркое помещение делилось на магазин и мастерскую массивной стойкой. Цветочные венки тянулись от входа до самого конца помещения, и я знал, что, если сосчитать, их будет восемнадцать. В глубине магазина играла Love Shack, и я мог слышать, как её мама напевает под неё.

— Секундочку! — крикнула она.

— У меня остался последний, — сказала Эмерсон, пятясь через распахивающуюся дверь с восемнадцатым венком в руках. Может, мне и суждено сгореть в аду за такую мысль, но, чёрт побери, её задница выглядела просто потрясающе в этих чёрных брюках.

— Давай я понесу, — предложил я.

Она вскрикнула, едва не уронив венок, и, развернувшись, с разбега прыгнула ко мне в объятия. Венок приземлился на стойку целым и невредимым.

— Я пахну дымом, — предупредил я, но всё равно прижал её ближе.

— Мне всё равно, — пробормотала она мне в шею.

Я обхватил одной рукой её за талию, другой — за спину, запустив пальцы в тёмные шелковистые волосы. Господи, как же она пахла — бергамот и мята ударили в чувства, как глоток рая после недели в аду.

— Я скучал по тебе, — прошептал я, целуя её в волосы и позволяя себе просто почувствовать момент, не отталкивая его, как обычно.

— Я так рада, что ты здесь, — она сжала меня крепче.

Каждый раз после пожара я возвращался в свою квартиру, заказывал пиццу и открывал пиво. Иногда возился с техникой, иногда ложился в постель с женщиной. Возвращался к реальности.

Но вот это — держать Эмерсон в объятиях, её руки на моей шее, её ноги болтаются в воздухе, а в её облегчении рушатся последние стены, что я возводил вокруг себя — вот это и была настоящая жизнь.

Я никогда ещё не радовался так сильно, что выжил в пожаре.

Дверной колокольчик зазвенел, и в магазин зашли двое мужчин в парадной пожарной форме.

— Привет, Эмерсон, Баш. Мы просто возьмём венки и отнесём их к мемориалу, — сказал один из них.

— Без проблем, Колин, — ответила Эмерсон, пока я опускал её на землю. Чёрт, как же я хотел поцеловать её. Она неожиданно обвила меня рукой за талию. В таком маленьком городке, я был почти уверен, что все уже знали, чем мы с ней занимаемся, но она никогда не делала это публичным. Публичность значила, что люди будут строить догадки, задавать вопросы. Теперь мне чертовски нужно было поцеловать ее, чтобы заявить о своих правах так же легко, как она заявила о своих.