Чтение онлайн

Впрочем, интересы Гомперца-отца простирались далеко за пределы классической филологии. Они распространялись и на современных мыслителей, в том числе на Огюста Конта (1798–1857) и Джона Стюарта Милля (1806–1873). Эти позитивисты, как они сами себя называли, не имели ничего общего с учениями древних и не придавали значения косным догматам религиозных и философских кредо. Никаких священных писаний, никаких мистических озарений: знание должно быть основано исключительно на жестких объективных научных фактах. Такой радикально новый подход отталкивал приверженцев философских традиций вроде естественной теологии св. Фомы Аквинского, метафизики нравов Иммануила Канта и абсолютного идеализма Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, твердо укоренившихся в учебном плане всех немецкоязычных университетов. И стражи традиции не остались в долгу. Их стараниями слова вроде “позитивизм”, “материализм” и “утилитаризм” вскоре приобрели крайне отрицательный оттенок – эти понятия связывали с духовным убожеством и презренной слабостью ума, неспособного воспринять подлинные глубины идеалистической философии.

Однако Теодор и Генрих Гомперцы не боялись отважно вникать в интеллектуальные новшества и к тому же восхищались оригинальными взглядами Эрнста Маха, такими свежими на фоне традиционных философских учений. Когда этот прославленный физик-экспериментатор прочитал публичную лекцию, отец с сыном были просто очарованы. Много лет спустя Гомперц-сын, к тому времени и сам читавший лекции по философии, признался Эрнсту Маху: “Когда вы прочитали здесь, в Вене, в начале девяностых доклад о причинно-следственных связях – кажется, это было на собрании Общества естествоиспытателей, – отец дал мне прочитать вашу рукопись. Наутро я пришел к нему со словами: «Так вот же тот философ, которого вы ищете на третью вакантную должность!» Как вам известно, отец послушался моего совета, так что без меня, тогда еще студента, вы, можно сказать, и не получили бы этого назначения” [10] .

Теодор Гомперц по просьбе сына не стал терять времени и написал Эрнсту Маху, которого прекрасно знал по Императорской академии наук: “Глубокоуважаемый коллега! Сегодня я обращаюсь к вам с просьбой весьма необычной и имею смелость просить вас ответить как можно скорее. У нас с коллегами внезапно возникло желание робко спросить вас, нет ли у нас надежды на успех, если мы попытаемся убедить вас занять здесь, в Вене, профессорскую кафедру из числа тех, которые уже свободны или вскоре освободятся” [11] .

Задушевная беседа в Академии наук: Теодор Гомперц и Эрнст Мах

На эту учтивую просьбу последовало великодушное согласие, и в конце концов Эрнст Мах занял в Венском университете новую кафедру истории и теории индуктивных наук, специально переименованную в его честь. О таком переходе из физики в философию Мах подумывал уже давно. Он и сам писал: “В жизни мне было суждено начать с науки, а затем на полдороге повстречаться с философией” [12] .

Эрнст Мах родился [13] близ города Брно (тогда Брюнн) в Моравии. Вырос он в Унтерзибенбрюнн – деревушке близ Вены, в точности такой же глубоко провинциальной, как можно догадаться по ее старомодно-нелепому названию (“Среди семи источников”). Там его отец, бывший школьный учитель, держал ферму, а на досуге обучал своих детей.

В десять лет Эрнста Маха отправили в пансион при бенедиктинском монастыре в Зайтенштеттене в Нижней Австрии. Однако вскоре стало ясно, что болезненному ребенку не по силам строгие требования гимназии (одна из разновидностей австрийских средних школ), и так сложилось, что маленький Эрнст вернулся в провинциальный Унтерзибенбрюнн. Ведь отец вполне мог завершить его образование. Поэтому у Эрнста было вдоволь свободного времени, и его отправили подмастерьем к краснодеревщику.

Как-то раз, роясь в отцовских книгах, любознательный подмастерье натолкнулся на интересное название: “Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука”. Автора звали Иммануил Кант. Это был переломный момент, как часто и с нежностью вспоминал Мах. По его словам, “пятнадцатилетний мальчик жадно проглотил эту ясно написанную и относительно доступную книгу. Она произвела на него колоссальное впечатление, избавила от юношеского наивного реализма, разожгла аппетит к теории познания и благодаря влиянию метафизика Канта избавила от всякого желания самому заниматься метафизикой… Вскоре я отошел от кантианского идеализма. Еще мальчиком я понял, что «вещь-в-себе» – ненужное метафизическое изобретение, метафизическая иллюзия” [14] .

В дальнейшем именно страстное неприятие Иммануила Канта сплотит всех мыслителей из Венского кружка. Впрочем, идеи этого прусского философа никогда не пользовались особой благосклонностью среди венцев. Как едко заметил Отто Нейрат: “Австрийцы придумали, как обойти Канта кружным путем” [15] . Только Карл Поппер, игравший свою излюбленную роль “официальной оппозиции” Венскому кружку, был готов согласиться с Кантом, по крайней мере иногда. А впоследствии выяснилось, что тайным кантианцем был Курт Гёдель.

Вскоре после первой встречи с метафизикой юный Эрнст Мах снова попытался поступить в гимназию, на сей раз в моравском городе Кремзир (сейчас Кромержиж) при монастыре, принадлежавшем ордену пиаристов. Вторая попытка оказалась успешнее: “Неприятной была только необходимость участвовать в бесконечных религиозных упражнениях, которые, кстати, привели к противоположным желаемому результатам” [16] .

Окончив эту школу, Мах поступил в Венский университет, чтобы изучать математику и физику. Физический факультет тогда переживал эпоху расцвета благодаря выдающимся исследованиям Кристиана Доплера (1803–1853), Иоганна Йозефа Лошмидта (1821–1895) и Йозефа Стефана (1835–1893). Таких плодотворных времен Венский университет еще не знал. Столетиями в нем заправляли иезуиты, а династия Габсбургов предпочитала покровительствовать музыке, а не точным наукам. Поэтому Императорская академия наук в Вене была основана лишь в 1847 году, с опозданием на два столетия по сравнению с подобными академиями во Флоренции, в Лондоне и Париже. Даже упорное лоббирование энциклопедиста Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716), которого одного хватило бы на целую академию, ни к чему не привело. Только с зарей либерализма австрийская наука сумела избавиться от этих цепей. Пора было нагонять остальную Европу.

Юный Эрнст Мах был среди тех талантов, чье время наконец настало. На физическом факультете быстро оценили его изобретательность и сноровку, приобретенную во многом благодаря работе у краснодеревщика. Еще студентом Мах собрал остроумный аппарат, который убедительно демонстрировал эффект Доплера, состоящий в том, что воспринимаемая высота звука растет, если источник звука приближается к слушателю. Чтобы это показать, Мах прикрепил свисток к вертикальному диску. Если диск раскрутить, человек, стоящий в плоскости диска, слышит, что высота свистка поочередно то растет, то снижается, а на слух наблюдателя, стоящего на уровне оси или поблизости от нее, высота останется совершенно постоянной.

В двадцать два года Мах получил докторскую степень. Через год он заслужил право читать лекции в университете. Когда ему едва исполнилось двадцать шесть, он стал профессором в Граце, сначала математики, затем физики. В 1867 году он женился.

В том же году Мах занял кафедру экспериментальной физики в Праге. Ему не было еще и тридцати. В Праге он и остался на следующие тридцать лет, до возвращения в Вену. Пражский университет, где говорили по-немецки, был основан в Средние века, даже раньше Венского. Когда Мах прибыл туда, город раздирала отчаянная политическая борьба. Император Франц Иосиф, потерпев поражение от Бисмарка в Пруссии в 1866 году, был вынужден предоставить венграм почти не ограниченную автономию. И теперь чехи требовали того же! Для австрийцев подобное было попросту немыслимо. Эрнст Мах за время, которое он проработал сначала деканом, а потом ректором Пражского университета, очутился в самой гуще бурных националистических беспорядков, напоминавших ирландские восстания. Он стоял за то, чтобы создать новый чешский университет с нуля, а не раскалывать надвое старый почтенный Пражский университет, альма-матер Каролину, основанную еще в 1348 году. Однако в конце концов его замысел не удался.

Гораздо больше Маху было по вкусу работать над ударными волнами в своей физической лаборатории. Вскоре он создал себе имя, причем буквально. И сегодня профессионалы измеряют скорость самолетов в махах – один мах равен скорости звука в атмосфере. Благодаря экспериментальным работам Мах стал пионером научной фотографии. Он снимал пули в полете – выдающееся достижение во времена, когда даже фотопортреты зачастую получались размытыми, если позирующий не мог сохранять неподвижность в течение долгих минут. Фотографии воздушных потоков и ударных волн, которые делал Мах, будоражили воображение современников и спустя несколько десятков лет вдохновили итальянских футуристов на попытки изобразить в своих работах природу высоких скоростей.