Чтение онлайн

В гору увела дорога. Котловина снежная под ногами клокотала сырыми туманами. Еле-еле видны были в пелене деревенские дворы, сараи справные, крыши черепичные.

На краю долины тлело под солнцем отравленное озеро - конца-края не видать.

Черно то озеро было, как зеркало гадальное - снег в нем гаснет, а берега голые, как баба.

А на том высоком, на озерном берегу поставлен был богатый барский дом, наборными окошками посверкивал, лимонными колерами самохвалился, крыша изукрашена была самоцветами, что павлиний глаз - с высоты глядеть - так будто игрушка детская, или ларчик колдовской.

– Час от часу не легче - покачал Тодор головой, расплескались по плечам рыжие кудри, словно струнный перебор. Снегом их запорошило, будто поседел враз молодой.
– И где ж это твое Холодное Дно?

– Да вот же оно. Смотри-любуйся, пока глаза на месте, - невесело засмеялся Крыса и опять в карман усунулся, корки жрать.

Посмотрел Тодор из табора Борко, и впрямь увидел Холодное Дно. Ай, лучше б он туда и не смотрел.

До вечера бродил Тодор от двора к двору. Диву давался: заборы крепкие, ворота тесовые, замки кованые, засовы с капканами, а для пущей верности ворота суковатым поленом подперты. Все по домам сидят сиднем, бабы у колодцев языками не чешут, мужики работу не правят, дети не играют, колокол церковный молчит, язык тряпьем обмотан, трубы не дымят, будто в этом краю никто сроду не работал и не праздновал. Пусто да тихо, будто мор прошелся.

Чудная деревня Холодное Дно: все хаты, какую ни возьми - с краю.

Дошел Тодор до мельницы. В доме мельника на подоконнике пирог с капустой стынет. Сидит у окна мельничиха с подвязанной щекой и блох на вислогрудии под овечьей душегрейкой давит - развлекается.

– А нет ли работы, хозяюшка?
– спросил Тодор.

Баба ему в ответ:

– Проваливай! У нас в Холодном Дне работы испокон веку нет, одни страхи страховидные делаются.

– Какие ж страхи, красавица?
– спросил Тодор.

– А такие страхи, у которых глаза велики. Все люди, как люди, одни мы в Холодном Дне горе мыкаем. Видал дом барский на берегу? Барином у нас посажен Княжич проклятый из самой Столицы-города. Кровопивец. Езуит. Фармазон и миллионщик. Днем еще ничего, а к ночи - не будь помянут. Светопреставление творится, такое, что святых из церкви давно вынесли, в сарае держим от греха. Чужих не привечаем, хлебом не делимся, всяк у нас своим домком живет потихоньку. Не так плох Княжич, как его холуи да блюдолизы. Житья не стало от богохульников - даром жрут, горько пьют, девок перепортили. Всех как есть французскими духами в соблазн ввели. Были девки на деревне, одни мамзели остались. Слово за слово, пестом по столу промеж себя холуи княжеские мордоквасятся да куролесят, а иной день и нам тулумбасы от щедрот перепадают.

– Ишь ты, дело… - сказал Тодор - А сама-то ты Страшного Княжича хоть глазком видала?

– Никто его не видал. Он в барском доме сиднем сидит, как сыч поганый, хуже татарина. Говорят тебе - проклятый он. И батька его проклятый был и мамка проклятая и дед с бабкой - все они, до Адамова колена - анафемы!

– Раз не видали, чего ж боитесь?

– От, баранья твоя голова, да не так баранья, а совсем вареная! Кто ж виданного боится?
– осерчала мельничиха, - Страх-то самый настоящий, коль невиданный.

– А не слыхала ли ты, матушка, есть ли у Княжича огонь?

– Все есть у Княжича! Все! И огонь, и вода и медные трубы!
– тут в сердцах баба захлопнула ставни.

Тодор только широкими плечами пожал, рассмеялся и пошел напрямик к озеру, да к барскому дому.

В кармане Крыса забарахтался, заголосил:

– Жизнь не дорога? Тоже мне, цыган называется, зубы глупой бабе не заговорил, пирога с капустой не спер, а теперь в самое осиное гнездо нагишом лезет!

Тодор Яга не слушал, калину-малину в барском саду раздвигал.

Ворота гербовые вкривь и вкось повисли. Миновал Тодор парадный двор. Розы дикие каменных баб оплели, по зимнему делу осыпались лепестками в пруды высохшие. В стойлах валялись конские остовы. На кухне печные устья забились золой, котлы салом заросли. Дом барский вблизи весь облупленный, страшный. Окна изнутри тюфяками заткнуты, в сундуках истлели аксамиты-бархаты, кружево да прядево, на стенах хари малеванные в рамах золоченых - на какую персону ни взглянь - плюнуть тянет. Что ни личико, так Боже мой.

Псы на паласе красном нагадили плюхами. Осторожно поднялся Тодор по лестницам мраморовым. В узорную залу заглянул - там за столом дубовым тесно сидели бражники да безобразники, лакали барское вино из жбанов да шкаликов, пели матерно не в лад, фальшивые деньги швыряли под скамьи, как вшей.

Коноводили кодлом холуи холуевские: вор Барма - Кутерьма в оловянном колпаке, вор Мандрыка - Залупок, гадючий Вылупок, вор Вано-Гулевано, с Того свету Выходец, а с ними Катька-Катерина, всем троим перина.

– Э!
– сказал вор Барма - иди к нам, цыганок, вино пить будем!
– Э!
– сказал вор Мандрыка - иди к нам, цыганок, карты мять будем!
– Э!
– сказал вор Вано-Гулевано, - иди к нам, цыганок, морду бить будем!

А Катька на столе плясала фертом, подолы задирала, оголялась до пупа, туфлей била в потолок и визжала, как подсвинок.

Ни свечи, ни лучинки в зале, очаг холодный - души пропитые сами собой горели гнилым пламенем с водки дармовой.

– Всей честной компании бью челом - ответил Тодор - кто из вас Проклятый Княжич?

Захохотали бражники:

– Да мы его век не видали! Да не видя, пропили! Может помер уже нашими молитвами!

Тодор дверью от души грохнул - аж косяк скосоворотился.

– Здесь огня с огнем не сыщешь. Пошли дальше, Яг.

– Мало тебе? Не солоно?
– спросил крыса, за подкладкой когтем завозился - Не буди, Тодор, лиха, пока оно тихо!

В дальних покоях отыскал рыжий Тодор из табора Борко Проклятого княжича.

Затхло в покоях, окна заколочены, ковры угаром табачным прокоптились, старье наследное до потолка громоздилось.

Сидел Княжич в парчовом кресле, смолил самокрутную папиросу, хворым кашлем на разрыв исходил. Сам молоденький, ледащой, соплей перешибешь, суртучишко в талью, ножки комариные, рот кривой, бровь дергается, под глазами - синь синева, смотреть не на что.

Как увидел Тодора в дверях, встрепенулся, пистоль ржавый наставил:

– Отвечай, кто такой есть, убью на месте!

А пистоль в ручонке так и пляшет со страху.

– Не убивай, твоя светлость, дай просьбу сказать.
– сказал рыжий - Я - Тодор - лаутар, мне серебра-золота не надобно. Поделись огнем и пойду с Богом.