Чтение онлайн

В понедельник, после восьми утра, на столе Арнаудова зазвонил городской телефон. Григор автоматически поднял трубку – в это время чаще всего звонило начальство или напористые клиенты. Огромной неожиданностью было для него услышать голос Анетты… Здравствуй, сказала она, это я. Если хочешь, можешь бросить трубку… Он не внял ее совету. Разговор вышел напряженный, что было вполне естественно после нескольких лет, минувших со дня разрыва. Анетта сказала, что звонит со своей новой работы. В свою очередь не пришедший в себя Григор выпалил, что все у него в норме, успешно стареет… Все мы стареем, сказала Анетта, только с различным успехом… Он спросил, не вышла ли она замуж… Представь себе, нет… Эх, при твоей-то молодости это не проблема, успокоил ее Григор, на что она горько рассмеялась – по крайней мере, так ему показалось. На этом разговор словно был исчерпан. Анетта дала ему свой служебный телефон, напомнила и домашний. Григор его не забыл… Если вдруг он вспомнит о ней, может позвонить в любое время. Вместо обещаний Григор пожелал ей здоровья и успехов…

После аборта и разрыва с Балчевым Анетта впала в кризис. С Ваневой она почти не разговаривала, часто забиралась в туалет и тихо плакала, размазывая косметику по лицу. Эти слезы были чем-то новым для нее – если не считать нескольких незначительных случаев, ей по-настоящему не приходилось плакать с очень давних пор, с детства. Что со мной происходит, спрашивала она себя, нервы никуда не годятся…

Ванева видела ее состояние, заговаривала с ней, приглашала на прогулку, в кино. Но ее попытки утешить Анетту оказывались тщетными – та захлебывалась от рыданий посреди фильма, внезапно раскланивалась на прогулке, оставляла недопитый кофе в доме у Ваневой и убегала прочь. Старая аптекарша заметила, что она глотает успокоительные таблетки, из самых сильных препаратов… Как бы беды не вышло, надо что-то придумать… И придумала. Убедила Анетту взять отпуск по болезни и погостить пару недель в родительском доме, у отца с матерью, ведь там и стены помогают.

Анетта провела около трех недель в своем родном городке. Апрель соблазнил природу расслабиться, грело мягкое солнце, пахло землей и древесной корой, распустились первые цветы, набухли сливы. Окруженная родительской заботой, Анетта заставляла себя быть приветливой, подолгу валялась в постели, помогала по хозяйству. Она взяла отпуск за дни дежурства и сдачу крови, да-да, она регулярно сдавала кровь, ведь это полезно для организма, да и группа крови у нее универсальная, самая требуемая. Мать испуганно восклицала: ты погляди, какая ты худышка, совсем без кровушки останешься, деточка моя… Анетта же в ответ насмешливо поглядывала на родительницу: крови-то у нее предостаточно, она молодая и крепкая, так что до старости ей с лихвой хватит да еще останется… Для чего же останется? – недоумевала мать, а Анетта игриво отвечала: для того света, мама, и там не обойтись без крови, ты как думала…

Старый Кушев поддерживал дочку. Сто грамм – это пустяки, Анетта – здорова, как дикая козочка, глянь какой живчик, кроме того, сдача крови засчитывается в актив, особенно на их службе, верно ведь, Ани?.. Анетта кивала и потом отвечала на обойму отцовских вопросов: как движется аптекарство, получает ли премии, значки, отмечает ли ее начальство… В последнее время, сообщала Анетта, зачастили к нам контролеры сверху, проверяют, наблюдают, а осенью отправлюсь на недельку в Румынию, это награда от управления за хорошую работу (Кушева сама не знала, как поездка по линии Балкантуриста, на которую она записалась, превратилась в служебную награду). Кроме того, начальство подбросило моей шефине Ваневой идею послать меня на специализированные курсы с отрывом от работы – ступенька выше по сравнению с обычной фармацевтикой.

После обеда Анетта отсыпалась, компенсируя ночную бессонницу. Обошла всех родственников, наведалась и к старым подругам. У одних уже были дети, другие недавно обзавелись семьями, но всех без исключения поглотили заботы и мелкие радости повседневья – выглядели все располневшими и, казалось, смирились с жизнью. Взять, например, Веси – какая тебе Веси, встретила ее раздавшаяся Ве-еса – за семьдесят кило, двое малышей, летняя прачечная, зимняя прачечная, пристройки к мужниному дому, мебель неведомого стиля, ковры, вышитые салфетки, муж работает у военных, хорошие деньги гребет, а она бросила работу в торговле, так что все в норме, а ты как, Ани? – Веса оглядела ее с макушки до пят оценивающе-завистливым взглядом. – Все еще одна?.. Что значит одна? – ощетинилась Анетта, задетая за живое. – Один – тот, кто решил остаться в одиночестве… Так-то оно так, только… И эта гусыня осмеливается меня жалеть, вскипала Анетта, да у самой талию днем с огнем не сыщешь…

Угощались домашней вишневкой, дедовским напитком, она даже позабыла его вкус. Что знает Веса о жизни – ни черта не знает: дети, пеленки и вишневка… Не бывала в Софии со времени учебы в гимназии, помнишь, как нас возили на экскурсию?.. Анетта помнила бестолково организованные посещения музеев и беглое ознакомление с памятниками культуры. Веса была тогда в школьной форме, ее родители с трудом сводили концы с концами, а Анетта вырядилась в новый туалет – слегка «фантазийный», как выразилась портниха. Столица произвела на нее сильное впечатление, днем – элегантно одетой молодежью и автомобилями, вечером – увеселительными заведениями. Да, здесь текла другая жизнь, бился другой пульс – созвучный ее собственному. Здесь, только здесь…

Она шагала рядом с Веселиной в ее школьном одеянии и белых носочках – неотесанная деревенщина. И Анетта не подозревала о том, что творилось в душе ее соученицы, смущенной пестрыми улицами, разодетым и напыщенным людом, летевшим в машинах и расхаживающим в предвечерние часы. Чем больше она наблюдала этот мир, тем больше сжималась, замыкалась в себе и считала часы, чтобы скорее переступить порог отцовского дома, почувствовать себя по-свойски, засунуть уставшие ноги под благодатную струю из чешмы…

Заглянула Анетта и в больницу в надежде повидаться со своим старым обожателем и учителем танцев – доктором, однако он подался в другие края. Но тут к ней стал клеиться молодой докторишка, психиатр, щеголь с бегающими глазками. Они отправились поужинать в единственный приличный ресторан – оркестр, бархат и просиженная мягкая мебель, певичка выламывалась, выдавая какой-то компот из балканской эстрады, вокруг расположились шумные компании, целый табун молодых жеребцов – кто с отцовскими, кто с собственными денежками.

Поначалу доктор пил умеренно, старался произвести благоприятное впечатление, только молол вздор. Ужасно пестрая компания – его пациенты, от проворовавшихся торговцев до шарлатанов и гадалок. Он их раскусывает с первого взгляда, с полуслова: этот придуривается, этому место в милиции, а не в дурдоме, а этому – взять лопату да землю копать. Наиболее занудным выпаливает на латыни замысловатый диагноз, тот и уставится, как баран на новые ворота, а в это время он-де прописывает ему валерьянку с витамином Це, тоже на латыни, все сходит… Кроме того, нет отбоя от обожательниц. Женский пол здесь голодный, что те волки. Чем тут мужики занимаются? Особенно гимназистки, дерзкие и жадные, как Пенелопа… Пенелопа не была дерзкой, возразила Анетта, хотя сама точно не знала, какой была супруга Одиссея. Однако докторишко, который тоже не знал ничего об этой мифической героине, кроме имени, не согласился… Женщина – дерзкое по природе создание, мозжечок, то бишь маленький мозг, заменяет ей большой. Была у них в институте одна студентка из Нова-3агоры, сущий зверь, на практическом занятии влепила пощечину ассистенту, тот подскочил, как ужаленный, а она, оказывается, разыгрывала этюд по маниакальности, как раз по теме семинара. И пока ассистент лихорадочно соображал, выгнать ее али не стоит, она наградила его таким голивудским поцелуем, что у бедняги аж поджилки затряслись и он весь обмяк, как подогретый воск…

Компания в углу расшумелась, кто-то высоким голосом фальшиво подхватил мелодию, зазвенели стаканы… Я же тебе говорил, воодушевился докторишко, delirium tremens [9] … И сам схватил стакан. Анетта пожалела о своем легкомыслии, стараясь улучить момент, чтобы сбежать. Но это оказалось совсем непросто. Психиатр надрался и заявил, что работа в этой дыре – лишь эпизод в его судьбе, а вообще клиническая практика – это глупость, без которой, увы, ему сейчас не обойтись… Глубоко в душе он чувствовал себя психиатром высокого класса, по ночам лишь два-три часа уделял сну, в остальное время исследовал мании полководцев. Начал с Аттилы и сейчас уже добрался до Наполеона, накатал девятьсот страниц клинического анализа, анализа исторического периода и в его рамках – истории болезней именитых пациентов. После падения Бастилии Франция была сексуально истощена, так как изначальная энергия трансформировалась в социальную. Повсюду – немыслимые менструальные смущения, проявлявшиеся в митингах и эшафотах. Аристократия впала в «меланхолиа прогрессива хроника», а народ – в «делириум тременс историка». А к тому времени потенция славянства растет. Вот тебе еще девятьсот страниц мелким шрифтом…

Верная своим привычкам, Анетта вытерпела доктора до конца и почти на плечах вытащила его из заведения, ко всему прочему и заплатив по счету, – психиатр безуспешно рылся в своих карманах, так ничего из них и не выудив. Но тут их постигло неожиданное кораблекрушение: они даже не успели ступить на аллею парка – кратчайший путь к дому Анеттиных родителей, как великий психиатр, израсходовавший всю накопленную энергию, каким-то фантастическим образом запутался в собственных ногах и шлепнулся, увлекая за собой опешившую Анетту. Они свалились в песок, снизу доктор, сверху – она, со сбитыми локтями и коленями. Не промолвив ни слова, Анетта выкарабкалась из глупой и постыдной позы, врезала своему гениальному собеседнику ногою в пах и кинулась бегом в сторону дома.