Чтение онлайн

– Ничего.

– А как вы осматривали… перебирали вещи, да?

– Там перебирать нечего, все на виду. А почему вы спрашиваете?

– Да просто интересно, с какой стати Павел Матвеевич оказался именно в погребе?

– Но ведь он… — Анюта помолчала. — Он ведь с ума сошёл. Дмитрий Алексеевич его позвал, а он сказал про какие-то лилии, что их закопали… Что за лилии?.. Мама их так любила…

– Любила? У вас они росли в саду?

– Да, за домом.

– За домом… Из светёлки были видны?

– Может быть… там кусты кругом. В общем, они росли на полянке, где стол стоит.

– А сейчас?

– Нет. Я ничем не занимаюсь. Все равно.

– Но вы помните точное место, где они росли?

– Конечно… — Анюта вдруг обеими руками схватилась за мою здоровую руку. — Вы думаете… вы хотите сказать, там Маруся… что её кто-то закопал?

– Да нет… не знаю, — я и сам был ошеломлён. — Ведь сад осматривали?

– Весь осматривали, с собакой… Ведь если копать могилу, ведь заметно? Иван Арсеньевич!

– Анюта, погодите! — у меня мелькнула безумная идея. — Сегодня я не могу отлучиться из больницы, после обеда хирург из района приезжает смотреть снимки моей руки… — хирурга мы и вправду ждали, но я мог бы ускользнуть после его визита. Однако моя идея собрать их всех четверых на лужайке, где когда-то росли лилии, не могла осуществиться сегодня: надо было ещё поймать Бориса и Вертера. — Сегодня не могу, а завтра мы проверим. Вот что, поезжайте в Москву прямо отсюда, переночуйте там. У вас есть с собой деньги?

– Я останусь. Я Марусю не боюсь.

– Зато я за вас… впрочем, как знаете. Я приду к вам в семь часов вечера завтра.

– Буду ждать.

Мы вышли из беседки и пошли в высокой пёстрой траве, в ромашках и венериных башмачках. Анюта впереди. На её волосы, на пышный блестящий узел, лежавший низко на шее, вдруг села бабочка — как драгоценное украшение, — прозрачные узорные крылья задрожали, вспыхивая на солнце. Я засмотрелся и заговорил задумчиво:

– Как бы мне хотелось увидеть тот портрет Дмитрия Алексеевича. Я представляю вас в голубом, а Марусю в красном…

– Да! — Анюта обернулась, бабочка вспорхнула. — Именно так. Я в бледно-голубом длинном балахоне из кисеи, а Маруся в пунцовой шали с кистями.

– И обязательно драгоценности, — продолжал я. — На вас, например, серебряный обруч с жемчугом и волосы распущены. А у Маруси на левой руке тяжёлый золотой браслет. Нравится?

– У нас драгоценностей никогда не было, даже у мамы. Мы жили в обрез.

– Неужели Маруся вообще украшений не носила, хоть дешёвых? Девочки любят всякую мишуру.

– Ей не нужно было. Она сама была драгоценность.

Дверьв палату оказалась чуть приоткрытой, сантиметра на два. Я остановился: да, все слышно. С некоторых пор — даже не знаю когда, на днях — меня временами охватывало странное ощущение. Опасности? Да нет, слишком сильно сказано… чьё-то невидимое, осторожное внимание — так, словно тень в окне, шорох в траве, след на песке.

Однако мои инструкции выполнялись чётко: Василий Васильевич жаловался, что я ничего не рассказываю, «развёл секреты, а ведь черт-те что творится, но непонятно». Стоическое молчание моих помощников на допросах компенсировалось полунощными беседами: бухгалтерский опыт и восемнадцатилетний задор.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал я, входя, — прошу прощения за давешнюю сцену. Хотел спровоцировать Анюту на откровенность — и перестарался.

– Осторожнее, Иван Арсеньевич! — угрюмо отозвался художник. — Девочка слишком много страдала — я вас предупреждал. Уже три года…

– Я хочу вырвать её из этого смертного круга.

– Каким образом?

– Найти убийцу.

– У вас есть какие-то предположения? Вы подловили Вертера?

– Пока не удалось. Он сидел в теньке на крылечке.

– А, черт, я так на него надеялся! Что значит ваша фраза «Маруся кого-то любила и боялась», и с кем она должна была встретиться в среду? Что вы знаете?

– Утром она сказала сестре, что чего-то боится, и тут же почти выпроводила её в Москву.

– Но ведь это был розыгрыш? Или нет?

– Эти её розыгрыши… Знаете, Дмитрий Алексеевич, один человек сказал, что она играла с огнём и доигралась.

Он пристально посмотрел на меня.

– Этот ваш человек, видно, хорошо её знал, лучше, чем я. Но неужели Вертером она нас всех так провела, что мы просмотрели рядом с ней какого-то монстра?

– Что-то просмотрели. К Пете она обратилась с уже готовым решением поступать в университет. Актриса, завораживающая своей игрой и сама ею завороженная, — на что она могла променять это счастье? На филологию? Не верю. Женщина все отдаст только за любовь.

– Боже мой! — воскликнул Дмитрий Алексеевич. — А я её считал капризным ребёнком. И все же непонятно: любовь любовью, но зачем менять сцену на университет?

– Мне тоже непонятно. И для всех вас её решение было неожиданным?

– Совершенно неожиданным. Павел говорил: «Подумай, больше ты ни на что не способна». В феврале её смотрел мой старый друг — великолепный актёр, — Дмитрий Алексеевич назвал известную фамилию:- Она играла Наташу Ростову и всех поразила. И вдруг!..

– Вы все почему-то вспоминаете именно этот спектакль.

– Он оказался последним. На эти ребятишек было смешно смотреть, но не на неё: она была в своей стихии — Наташа Ростова, в коричневом бархате, в пунцовой шали… Не убавить, не прибавить!

– А мне представляется, там не хватало последнего штриха — для полноты картины.

– А именно?

– Золота.

– Золота? Не понимаю.

– Я как-то вдруг представил эту шаль, пышный бархат, блестящие волосы в пляске и золотой блеск… знаете, вспыхивает золото… что-то такое — ожерелье или серьги… нет, браслет!.. именно тяжёлый золотой браслет на левой руке.

Дмитрий Алексеевич задумался.

– Мне не приходило в голову… Я ведь так и написал её, в этой шали — старинная, ещё бабкина… Анюта в голубом, а между девочками Люба в белых одеждах. В общем, стилизация под средневековую аллегорию. Ника сравнил Марусю с отблеском пламени на бело- голубом. Нет, золото не вписывается — диссонанс-без украшений естественнее. Да у Черкасских золота никогда и не водилось.