Чтение онлайн

Надо было выбирать наиболее важные проблемы, быть предельно кратким, бегло знакомиться с бесконечным потоком бумаг. И он стал работать избирательно, сосредоточивая внимание лишь на самых нужных и срочных объектах, лишая себя и подчиненных возможности удовлетворяющего обе стороны общения. Поди поговори по душам, когда на беседу с человеком остались считанные минуты… Техника безжалостно отнимала его от людей, и он барахтался среди тысяч разноцветных проводов, сотен блоков, контактов, бобин с магнитными лентами, мотаясь из зала в зал, срочно вылетая в Москву, на заводы, согласовывая и утрясая бесконечное множество больших и малых проблем…

Скорняков тоже радовался тому, что прогноз Лисицына оправдался и что решение, предложенное машиной и утвержденное им, правильное, а значит, и все остальное пойдет согласно плану; он переговорил по телефону с командирами частей, уточнил их решения, послушал Прилепского и остался доволен — они совпадали, люди уяснили обстановку и действовали сообразно ей; только один командир спросил командующего о целесообразности держать в резерве две эскадрильи перехватчиков. «Все ясно-понятно, товарищ командующий, — спешил доложить он, — «противник» будет прорываться с двух направлений, а поэтому и силы соответственно — на две части. Чего зря, товарищ командующий, летчикам в кабинах просиживать! Пусть повоюют!»

— Успеют, — осадил Скорняков не в меру горячего командира. — Навоюются. Одну эскадрилью оставь в кабинах, вторую высади из самолетов, пусть летчики походят, кости разомнут. Понял?

Конечно, понял. По голосу заметно, поутихла задиристая бравада. Второй год частью командует, на глазах растет, но еще школить надо. Нет-нет да и выбросит какой-нибудь фортель, смотри да смотри за ним. Уж очень хочется часть лучшей побыстрее сделать, а потому и ошибок целый короб. А часть — не звено и не рота. Во-о какая махина! Недавно спланировал ночные полеты с субботы на воскресенье. Люди за неделю устали, отдохнуть им надо, а ему налет давай.

Где-то там, на дальних подступах, в темноте ночи, уже шли учебные бои; перехватчики выходили на заданные рубежи и атаковывали «противника», зенитчики старались пораньше «увидеть» мчавшиеся на малой высоте тройки бомбардировщиков и дружно, дивизион за дивизионом, «захватывали» цели и «уничтожали» их, о чем свидетельствовали сдержанно-радостные доклады командиров дивизионов и полков. Скорнякову была в тягость кладбищенская тишина КП, и хотя за этой тишиной стояли работа мыслей, большое напряжение людей, которые думали, считали, анализировали, предполагали, «увязывали» задачи, помогали советом и материальными ресурсами, Скорнякова тянуло туда, где идут бои, в кабину перехватчика; ему казалось, что он готов к вылету, стоит лишь немного потренироваться с оборудованием, вспомнить показания пилотажных приборов, чтобы вылететь на перехват. В нем, словно инверсионный след в небе, продолжался летчик, оставалась целой и невредимой та самая «летная косточка», которая не раз выручала его в самых сложных ситуациях полета; он чувствовал и ручку управления, и педали руля поворота, видел вздрагивающие в полете стрелки приборов.

— Товарищ командующий! Товарищ командующий! — До него донесся приглушенный голос оперативного дежурного, и он, с трудом расставаясь с кабиной и полетом, дернулся всем телом в сторону полковника Прилепского, виновато посмотрел на него.

— Размечтался, — словно оправдываясь, так же тихо ответил Скорняков. — Что у тебя?

— Посмотрите! — Прилепский кивнул на электронный планшет и незаметно отошел на свое место.

Скорняков прищурился, мгновенно, как это он умел делать, окинул взглядом планшет, оценил общую воздушную обстановку и от удивления поднял брови: цепочка целей с юга стала реже, но зато появилась большая группа целей на стыке с соседями. Фактически противник прорывал противовоздушную оборону только на стыке, в остальных местах действовали малочисленные отвлекающие группы, да и те, дойдя до боевых порядков ЗУРов, словно по команде, разворачивались в обратную сторону и со снижением уходили из зон видимости локаторов. Скорняков опешил; какое-то время он смотрел на планшет, спрашивая себя: «Не ошибся ли в оценке обстановки, не упрощаю ли действия «противника», не опережаю ли события? Может, и эта группа самолетов «противника» не ударная, а отвлекающая?» Он взглянул на Лисицына; тот тоже всматривался в планшет, беспокойно шаря глазами по вытянувшейся цепочке целей.

«Ошибся, Петр Самойлович, — подумал Скорняков. — Ну, об этом потом поговорим — сейчас не время». Анатолий Павлович поднялся и какое-то время стоял молча, без движения, не отводя взгляда с планшета. Стык! Там главное направление. «Ведь сомневался же в предложении о двух направлениях удара, — укорял себя Скорняков, — доверился другим, да и АСУ, видно, перехвалили. Что ж, на будущее наука».

— Первой эскадрилье — воздух! Второй — готовность… — негромко приказал Скорняков, разворачивая таблицу вылетов. — Штурман, рубеж перехвата?

Удовлетворенный ответом штурмана полковника Смольникова, Скорняков снова принялся оценивающе всматриваться в планшет, задерживая взгляд на группе целей, идущей к стыку; конечно, эскадрилья всепогодных перехватчиков — грозная сила, и тем не менее надо наращивать ударную мощь.

Решая одновременно несколько вариантов отражения массированного налета «противника», Скорняков почувствовал, что ему ни под силу удержать в памяти огромное количество цифр скоростей, высот, состав групп, курсов, соотношения своих сил и сил «противника», что если и будут рядом помощники, то и они не смогут объединить эти сотни цифр в одну систему и выдать предложения для ведения боя. Он даже ощутил робость перед лавиной информации.

— «Противник» попался хитрущий, — вслух размышлял Скорняков, глядя, как меняются тактические приемы бомбардировщиков.

— Что вы сказали? — спросил Лисицын.

— Я говорю — «противник» разнообразием тактики внушает уважение к нему. Действует не шаблонно.

Обстановка действительно менялась так быстро, что Скорняков едва успевал следить за ней и все чаще ловил себя на мысли, что без АСУ теперь не обойтись…

Анатолий Павлович посмотрел на притихшего Лисицына; они встретились взглядами. Лисицын не выдержал и отвернулся. Стыдится своего промаха. Может, это и хорошо: урок на будущее. Сейчас надо считать. И он, не колеблясь, дал задание Лисицыну ввести все данные в ЭВМ, а сам запросил по селектору очередную разведывательную сводку о «противнике». Он всматривался в строчки сводки, сверяя информацию с обстановкой на планшете. Все верно, успокоил себя Анатолий Павлович, главное сражение у стыка, там оно и начнется через несколько минут. Он откинулся на спинку кресла, зажмурился, протер уставшие от постоянного напряжения глаза, а когда открыл глаза, увидел ярко вспыхнувшее табло — «Новая цель». В то же мгновение Скорняков ощутил на себе взгляды Прилепского и Тужилина — они хотели доложить командующему о новых целях, но, заметив сосредоточенное выражение его лица и направление взгляда, докладывать не стали. Скорняков, казалось, впился взглядом в планшет, оценивая резко изменяющуюся обстановку.

— Прошу доложить предложения, — негромко произнес он, не поворачивая головы, продолжая обдумывать возможные варианты. Он ждал голоса Лисицына, но первым стал докладывать полковник Седых. Евгений Николаевич изложил суть предложения.

— Учитывая все вышесказанное, предлагаю ввести в бой основной резерв! — И, взяв длинную указку, показал аэродром истребителей и рубеж перехвата.

— Там же погоды нет, — поднялся Лисицын. — Ниже минимума. Ночь!

Все, кто был в зале, — повернули головы в сторону Лисицына.

— Неразумное предложение, товарищ командующий! — сказал он и сел, придав лицу озабоченно-беспокойный вид.

Скорняков взглянул на Седых. Отвечай, мол, на реплику. Времени ни секунды.

— Летчики полка подготовлены к взлету практически в любых условиях, — ответил Седых.

— Взлететь-то взлетят, товарищ Седых. — Лисицын снова поднялся. — А как и где они будут садиться? На их аэродроме облака до земли, видимость на пределе. Зачем зря рисковать. Предлагаю, товарищ командующий, «уничтожение» целей поручить ракетчикам!

Седых слышал вопрос Лисицына о посадке истребителей, но с ответом не торопился, продолжал спокойно перемещать движок навигационной счетной линейки. Он много раз оказывался в положении, когда низы могут, а верхи не хотят, побаиваются, хотя ответ за безопасность полетов первым несет он, полковник Седых. В сущности, Евгений Николаевич уже принял решение о подъеме в воздух истребителей в таких мрачно-тяжелых метеоусловиях, но вопрос Лисицына и особенно его предложения не от тупости или незнания. Вопрос закономерный. Метеоусловия требовали оставить авиацию на земле. И он, Седых, может, и согласился бы с этим предложением, если бы не знал всех летчиков, всех до единого, уровня их подготовки. Было бы, конечно, разумнее оставить эскадрильи на земле. Но сколько раз Скорняков, он, Седых, да и другие руководители говорили с трибуны о полетах в самых жестких метеоусловиях. Им летчики верили. Надо раз-два перебороть свой страх — не тот герой, кто не боится страха, а тот, кто смело идет на страх, побеждая в себе самом этот страх, — подняться, перехватить цели и сесть на пределе техники и человека, и тогда все будет приемлемым, освоенным. Теперь, когда настал этот момент, пойти на попятную? А как потом смотреть людям в глаза? Что им скажешь? И будут ли они верить нам, руководителям, если мы говорим одно, а делаем другое? Не будут! И правильно сделают. В авиации всегда приходится с чем-то бороться: то с плохой погодой, то с неверием в людей, то с расхлябанностью наземных служб. Тут борьба с самим собой. Плохо кончится — влетит тебе, Седых, по первое число; хорошо пройдет вылет — может остаться незамеченным. Тебе решать. Ты — главный. Веришь своим ребятам в кабинах — смело иди на риск. Пусть сегодня ночью прибавится еще прядь седых волос на твоей умной голове, Евгений Николаевич…