Чтение онлайн

Число прошений определяется различно. Блаженный Августин принимает 7 прошений, святой Иоанн Златоуст 6.

Молитва начинается призыванием, где Бог называется “Отцом.” Такое название встречается, хотя и редко, в Ветхом Завете. Не говоря о том, что в Ветхом Завете люди иногда называются “сынами Божиими,” встречаются и прямые названия Бога Отцом, напр., Втор. 32:6;[85] Прем. 14:3;[86] Ис. 63:16; Иер. 3:19; Мал. 1:6. В Сир. 23:1[87] имя Бога, как Отца, употреблено в качестве призывания. И не только евреи, но и язычники называли, напр., Зевса или Юпитера отцом. В “Тимее” Платона есть место, где Бог называется Отцом и Творцом мира (о ); Юпитер по Толюку = Diovis = Deus et pater. Но вообще в ветхозаветной идее (не говоря об язычниках) мы наблюдаем, что она была больше специальна, чем универсальна, и не сделалась концепцией, определяющей характер Бога. Отношение Бога к Израилю было отеческим, но не было видно, чтобы оно было таковым по самой своей сущности, и что все люди подлежали Божиим отеческой любви и попечению. Законная идея о Боге все еще преобладала. Могущество и трансцендентальность были выдающимися свойствами Божиими. (Трансцендентальность – понятие схоластической философии, обозначающее аспекты бытия, которые выходят за пределы ограниченного существования, эмпирического мира. Трансцендентальность характеризует высшие и универсальные предметы метафизического познания. Прим. ред.) Признание этого было правильным и важным, но оно подлежало одностороннему развитию, и такое развитие приняло обособленный вид в позднейшем иудействе. Законничество и обрядность позднейшего иудейского периода возникли, в значительной степени, от неспособности народа восполнить истину о царском Могуществе Божием истиною об Его отеческой любви. Законное подчинение, выражающееся в обрядах, в которых думали выразить почтение трансцендентальному величию Божию, более, чем сыновнее почтение и нравственное повиновение, было господствующей нотой фарисейского благочестия.” Но Иисус Христос говорил о Боге, преимущественно, как об отце. Выражение “Отче наш” – единственное, где сказано Христом “наш” вместо “ваш;” обыкновенно же “Мой Отец” и “ваш Отец.” Легко понять, что в призывании Спаситель не ставит Себя в отношение к Богу, одинаковое с другими людьми, потому что молитва была дана другим. Словами “сущий на небесах” не выражается мысли: “возвышеннейший и вездесущий Отец,” или “высочайший, всемогущий, преблагий и всеблаженный” и проч. Здесь обозначается просто обычное представление людей, какое они имеют о Боге, как о Существе, имеющем особенное пребывание на небесах. Если бы не было прибавлено “сущий на небесах,” то молитва могла бы почти относиться ко всякому земному отцу. Прибавление этих слов показывает, что она относится к Богу. Если бы в призывании сказано было: “Боже наш,” то не было надобности вовсе прибавлять “сущий на небесах,” потому что и без того это было бы понятно. Таким образом, “Отче наш” равносильно и равнозначительно слову Бог, но с прибавкой важной характеристики – отчества Божия, и вместе с тем мысли о любвеобильном отношении Бога к людям, как Отца к Своим детям. Замечания экзегетов о том, что Спаситель хотел здесь обозначить не только отчество, или отеческую любовь к людям, но и самое братство людей между собою, участие всякого верующего в этом братстве, могут быть приняты. Сыновнее отношение людей к Богу основывается, однако, на личном отношении их ко Христу, потому что только через Него люди имеют право называть Бога своим Отцом.

Да святится имя Твое. Вместо всяких хитроумных рассуждений и толкований этих слов легче всего, как кажется, понять смысл прошения из противоположения. Когда не святится среди людей имя Божие? Когда они не знают Бога, учат о Нем неправильно, не чтут Его своею жизнью и проч. Отношение людей к Богу во всех прошениях представляется под образами земных отношений. Нам вполне понятно, когда дети не чтут своего земного отца. То же можно сказать и относительно почитания имени Бога. Бог Сам по Себе свят. Но мы противоречим этой святости, когда с непочтением относимся к имени Божию. Дело, таким образом, не в Боге, а в нас самих. Что касается самого выражения “да святится имя Твое,” а не самое существо, или какое-либо из свойств Божиих, то о существе Божием и свойствах не говорится не потому, что оно само по себе свято, а потому, что самое существо Божие для нас непостижимо, и что имя Божие есть обозначение, в смысле, доступном всем простым людям, самого божественного Существа. Не о существе Бога, а о имени Его говорят простецы, об имени думают, при помощи имени отличают Бога от всех других существ. По словам Толюка, слово “святить” соответствует “прославлять” и “славословить” . У Оригена – возвышать, возвеличивать и прославлять. Феофилакт говорит: “сделай нас святыми, подобно тому, как и Ты через нас прославляешься. Как богохульства произносятся мною, так пусть и святится Бог мною же, т.е. пусть прославляется, как Святый.”

10. да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Буквально – да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя, как на небе, и на земле. В греч. только слова расставлены иначе, но смысл одинаков. Оба прошения 10 ст. перемещает Тертуллиан, поставляя после “да святится имя Твое” – “да будет воля Твоя” и проч. Слова: “как на небе, так и на земле” могут относиться ко всем трем первым прошениям. Много рассуждений встречается у экзегетов по поводу слов: “да приидет Царствие Твое.” Какое царствие? Некоторые относят это выражение к концу мира и понимают исключительно в так называемом эсхатологическом смысле; т.е. думают, что Христос здесь научил нас молиться о том, чтобы скорее совершился страшный суд и настало Царство Божие в “воскресение праведных,” с погублением злых людей и вообще всякого зла. Другие оспаривают это мнение и утверждают, что второе и третье прошение имеют между собою близкую связь – воля Божия исполняется тогда, когда приходит Царствие Божие; и, наоборот, наступление Царства Божия есть необходимое условие для исполнения воли Божией. Но к третьему прошению прибавлено: как на небе, и на земле. След., здесь говорится о царстве земном, в отличие от небесного. Очевидно, небесные отношения служат здесь просто образцом для земных отношений и притом одновременных. Это, во всяком случае, лучшее объяснение. Христос едва ли говорил здесь о далеком будущем, в эсхатологическом смысле. Наступление на земле Царства Божия есть медленный процесс, подразумевающий постоянное усовершенствование человека, как нравственного существа, в нравственной жизни. Момент, когда человек осознал себя, как нравственное существо, был уже сам по себе наступлением Царства Божия. Далее, евреям, которым говорил Христос, было известно продолжение и развитие Царства Божия из их предшествующей истории, при постоянных неудачах и препятствиях со стороны зла. Царство Божие есть владычество Бога, когда законы, данные Им, получают все больше и больше силы, значения и уважения среди людей. Этот идеал осуществим в здешней жизни и об осуществлении его научил нас молиться Христос. Осуществление его находится в связи с молитвой о том, чтобы святилось имя Божие. “Пред глазами поставлена цель, которой можно достигнуть” (Цан).

11. хлеб наш насущный дай нам на сей день;

Буквально – хлеб наш насущный дай нам сегодня (слав. днесь; Вульг. hodie). Слово “хлеб” совершенно аналогично тому, какое употребляется в наших русских выражениях: “трудом зарабатывать себе хлеб,” “трудиться из-за куска хлеба” и проч., т.е. под хлебом здесь следует понимать вообще условие для жизни, пропитание, известное благосостояние и т.д. В священном писании “хлеб” часто употребляется в собственном смысле (cibus, а farina cum aqua permixta compactus atque coctus – Гримм), но означает также и вообще всякую пищу, нужную для существования человека, и не только телесную, но и духовную (ср. Ин. 6 гл. – о хлебе небесном). Комментаторы совсем не обращают внимания на слово “наш.” Это, положим, мелочь, но в Евангелии важны и мелочи. С первого раза представляется не совсем понятным, зачем нам нужно просить себе хлеба у Бога, когда этот хлеб “наш,” т.е. уже принадлежит нам. Слово “наш” представляется, по-видимому, лишним; можно было бы просто сказать, “хлеб насущный дай нам сегодня.” Объяснение будет дано ниже. “Насущный” объясняется различно и принадлежит к числу труднейших. Слово встречается только здесь и еще у Лк. 11:3. В ветхозаветной и классической греческой литературе оно нигде еще не найдено. Объяснение его “было пыткой для богословов и грамматиков” (carnificina theologorum et grammaticorum). Один писатель говорит, что “желать достигнуть здесь чего-нибудь точного – это все равно, что губкой гвоздь вколачивать” . Пробовали избегнуть затруднений указанием, что здесь – ошибка переписчика, что в подлиннике первоначально было , т.е. хлеб для нашего существования. Переписчик удвоил по ошибке в слове и в соответствие этому изменил в . Так и образовалось евангельское выражение: . На это, не входя в подробности, скажем, что слово препятствует совершенно такому толкованию; кроме того, у Лк. 11:3 стоит несомненно – как и у Матфея. Поэтому рассматриваемое толкование теперь совершенно оставлено. Из существующих и принятых новейшими учеными толкований можно отметить три.

1. Производят слово “насущный” от греч. предлога (на) и (так в оригинале) от , быть. Такое толкование имеет за себя авторитет древних церковных писателей, и именно тех, которые писали на греческом языке, между ними Златоуста, Григория Нисского, Василия Великого, Феофилакта, Евфимия Зигабена и др. Если слово понимать так, то оно будет значить: “хлеб, нужный для нашего существования, необходимый для нас, дай нам сегодня.” Такое толкование, очевидно, принято и в нашей славянской и русской Библии. Против него возражают, что если нигде, кроме молитвы Господней, не встречается слова , то встречается, однако, и др., слово, сложенное из того же предлога и глагола, но с опущением . Поэтому, если бы в Евангелии говорилось именно о хлебе “насущном,” то сказано было бы не , а . Далее, в народном словоупотреблении означало имущество, состояние, и если бы Христос употребил именно в этом смысле, то это было бы не только “бесцельно” (Винер-Шмидель), но не имело бы и смысла; если же Он употребил его в смысле бытие (хлеб, нужный для нашего бытия, существования) или существо, сущность, действительность, то все это отличалось бы философским характером, так как в этом смысле употребляется исключительно у философов, и слова Христа не были бы понятны простому народу.

2. Производят слово от и – приходить, наступать. Слово это имеет разные значения; для нас важно только, что в выражении оно означает завтрашний, или наступающий, день. Слово это составлено самими евангелистами и приложено к в значении будущий хлеб, хлеб наступающего дня. Подкрепление для такого толкования находят в словах Иеронима, у которого, среди его, довольно кратких толкований, встречается следующая заметка. “В Евангелии, которое называется Евангелием Евреев, вместо насущного хлеба я нашел махар, что значит завтрашний (crastinum); так что смысл должен быть таков: хлеб наш завтрашний, т.е. будущий дай нам сегодня.” На этом основании множество новейших критиков, включая сюда и лучших, напр., немецких составителей грамматик к Новому Завету Винер-Шмиделя, Блясса и экзегета Цана, предположило, что слово означает завтрашний (от , т.е. ). Такое объяснение дает, между прочим, и Ренан. Совершенно понятно, какая разница в смысле получается от того, примем ли мы это толкование, или согласимся с предыдущим. Однако, если принять толкование Иеронима, то следовало бы признать, не говоря о разных филологических затруднениях, что оно противоречит словам Спасителя в 6:34 – “не заботьтесь о завтрашнем дне;” непонятно было бы также, почему же мы просим: “завтрашний хлеб дай нам сегодня.” Указывая на махар, сам Иероним переводит словом super-substantialis. От и сложных с ним, по Кремеру, нельзя доказать ни одного производства с окончанием на ; напротив, от таких слов производится много. В словах, сложенных с , у которых корень начинается с гласной, слияние избегается через опущение , как в слове ; но так бывает не всегда и удерживается, напр., в таких словах, как (в других случаях ), (в церк. греч. ), , (у Гомера = ). Таким образом, следует допустить, что образовалось от , подобно аналогичным образованиям из слов, оканчивающихся на – ( – – , – и проч.). Значение же в рассматриваемом месте будет не философское, а просто – существо, природа, и означает “хлеб, нужный для нашего существования или для нашей природы.” Понятие это хорошо выражается в русском слове “насущный.” Такое объяснение сильно подтверждается и употреблением слова, у классиков (напр., у Аристотеля) в смысле даже жизни, существования. “Хлеб насущный,” т.е. нужный для существования, для жизни, есть, по Кремеру, краткое обозначение встречающегося в Притч. 30:8[88] еврейского лехем хок, урочный хлеб, которое у LXX переводится словами: нужный (нужное) и достаточный (русск. насущный). По Кремеру следует переводить: “наш, нужный для нашей жизни, хлеб дай нам сегодня.” Обстоятельство, что толкование “завтрашний” встречается только у латинских писателей, но не греческих, имеет здесь решающее значение. Златоуст, конечно, неплохо знал греческий язык, и если не сомневался, что употреблено в смысле “насущный,” то это толкование следует предпочитать толкованию латинских писателей, которые хорошо иногда знали греческий, но не так все-таки, как природные греки.

3. Толкование аллегорическое, отчасти вызванное, по-видимому, трудностями других толкований. В духовном смысле объясняли это слово Тертуллиан, Киприан, Афанасий, Исидор Пилусиот, Иероним, Амвросий, Августин и мн. др. Конечно, в приложении выражения к “духовному хлебу” нет, собственно, ничего, подлежащего возражениям. Однако в понимании этого “духовного хлеба” среди толкователей встречается такая разница, что это лишает их толкования почти всякого значения. Одни говорили, что под хлебом здесь разумеется хлеб таинства причащения, другие указывали на духовный хлеб – Самого Христа, причисляя сюда и евхаристию, третьи – только на учение Христа. Таким толкованиям больше всего, по-видимому, противоречит слово “сегодня,” а также и то обстоятельство, что в то время, когда произносил Свои слова Христос, по евангелисту, таинство причащения еще не было установлено.

Переводы “ежедневный” хлеб, “сверхъестественный” следует признать совершенно неточными.

Читатель видит, что из приведенных выше толкований лучшим представляется первое. При нем получает некоторое особенное значение и слово “наш,” которое, говорят, хотя и “не представляется излишним,” но могло бы быть и опущено. По нашему мнению, наоборот, оно имеет смысл, и довольно важный. Какой хлеб и по какому праву мы можем считать “нашим?” Конечно, тот, который приобретается нашими трудами. Но так как понятие о заработанном хлебе весьма растяжимо, – один трудится много и приобретает мало, другой трудится мало и приобретает много, – то понятию о “нашем,” т.е. заработанном, хлебе ограничивается словом “насущный,” т.е., необходимый для жизни, и затем словом “сегодня.” Хорошо было сказано, что здесь просто указывается на золотую середину между бедностью и богатством. Соломон молился: “нищеты и богатства не давай мне, – питай меня хлебом насущным” (Притч. 30:8).

12. и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

Русский перевод точен, если только признать, что “оставляем” действительно поставлено в настоящем времени, а не в аористе , как в некоторых кодексах. (Аорист (греч. “неопределенный”), глагольная форма, выражающая одновременно прошедшее время и совершенный (или ограниченный) вид; аористом может называться и сама эта комбинация значений прошедшего времени и совершенного вида, особенно если она выражается единым, нечленимым в формальном отношении показателем. Наиболее известны примеры аориста в древних индоевропейских языках: древнегреческом (из грамматической традиции которого данный термин и заимствован), древнеиндийском, старославянском. Прим. ред.) Слово имеет “лучшую аттестацию.” Тишендорф, Альфорд, Весткотт-Хорт ставят , мы оставили, но Вульгата – настоящее (dimittimus), так же Иоанн Златоуст, Киприан и другие. Между тем, разница в смысле, смотря по тому, примем мы то или другое чтение, получается значительная. Прости нам грехи наши, потому – что мы сами прощаем, или уже простили. Всякий может понять, что второе, так сказать, категоричнее. Прощение нами грехов ставится как бы условием для прощения нас самих, деятельность наша земная здесь служит как бы образом для деятельности небесной. Образы заимствованы от обыкновенных заимодавцев, дающих взаймы деньги, и должников, их получающих и затем возвращающих. Пояснением прошения может служить притча о богатом, но милостивом царе и безжалостном должнике (Мф. 18:23-35). Греч. означает должника, который должен уплатить кому-нибудь , денежный долг, чужие деньги (aes alienum). Но в более обширном смысле означает вообще какие-нибудь обязательства, всякую плату, подать, а в рассматриваемом месте слово это поставлено вместо слова грех, преступление (, ). Слово употреблено здесь по образцу еврейского и арамейского лоб, которое означает и денежный долг (debitum), и вину, преступление, грех (= culpa, reatus, peccatum).

Второе предложение (как и мы оставляем и проч.) приводило издавна в большое затруднение толкователей. Прежде всего рассуждали о том, что разуметь под словом как , – принимать ли его в строжайшем смысле, или в более легком, применительно к человеческим слабостям. Понимание в строжайшем смысле приводило многих церковных писателей в трепет от того, что самый размер или количество божественного прощения наших грехов вполне определяется размерами нашей собственной способности или возможности прощения грехов нашим ближним. Другими словами, божественное милосердие определяется здесь человеческим милосердием. Но так как человек не способен к такому же милосердию, какое свойственно Богу, то положение молящегося, не имевшего возможности примириться, заставляло многих содрогаться и трепетать.

Автор приписываемого святому Иоанну Златоусту сочинения Opus iniperf. in Matth. свидетельствует, что в древней церкви молящиеся второе предложение пятого прошения совсем опускали. Один писатель советовал: “говоря это, о, человек, если будешь делать так, т.е. молиться, думай о том, что сказано: “страшно впасть в руки Бога живого.”

Некоторые, по свидетельству Августина, старались сделать как бы некоторый обход и вместо грехов разумели денежные обязательства. Иоанн Златоуст, по-видимому, желал устранить затруднение, когда указывал на различие отношений и обстоятельств: “отпущение первоначально зависит от нас, и в нашей власти состоит суд, произносимый о нас. Какой ты сам произносишь суд о себе, такой же суд и Я произнесу о тебе; если простишь своему собрату, то и от Меня получишь то же благодеяние – хотя это последнее на самом деле гораздо важнее первого. Ты прощаешь другого потому, что сам имеешь нужду в прощении, а Бог прощает, Сам ни в чем не имея нужды; ты прощаешь собрату, а Бог рабу; ты виновен в бесчисленных грехах, а Бог безгрешен.” Современные ученые также не чужды сознания этих трудностей и стараются объяснить слово “как” , – по-видимому, правильно, – в несколько смягченном виде. Строгое понимание этой частицы не допускается контекстом. В отношениях между Богом и человеком с одной стороны и человеком и человеком с другой не наблюдается полного равенства (paritas), а есть только сходство довода (similitudo rationis). Царь в притче оказывает рабу больше милосердия, чем раб – своему товарищу. И “как” можно переводить словом “подобно” (similiter). Здесь подразумевается сравнение двух действий по роду, а не по степени.