Толстой и Достоевский. Братья по совести
Шрифт:
Свидание и обстановку этого свидания, с подробностями, а lа Лев Толстой, непременно передать в рассказе Подростка» (XVI, 87).
«Внезапное объяснение читателю себя самого (для ЯСНОСТИ а la Лев Толстой). После ненависти. Я полагаю, что я просто был в нее влюблен без памяти, но ненавидел, не знаю почему, то есть и знаю даже… (как на бале в углу). РЕВНОВА Л. Но тогда эта идея привела бы меня в бешенство. Документ. Сообщу, но умолчу, всё поднялось.
В конце: пойти к Дергачеву (социалист. — В. Р.), воспламениться их ролью. Или учиться (Татьяна). Не знаю. Но идея все-таки при мне, никогда не оставлю» (XVI, 359–360).
Иногда отголоски «а la Толстой» звучат в тех или иных сюжетных ситуациях, придавая им остроту восприятия действительности, сближая Достоевского и Толстого в одном художественно-публицистическом пространстве.
«Не означает ли аллегория Лихтенбергера землю (острова Великобритании), не подвергавшуюся ни разу нашествию, в том смысле, в каком выразился когда-то Наполеон о европейских столицах, подвергавшихся его нашествию: «Столица, подвергшаяся нашествию, похожа на девицу, потерявшую свою девственность». Но орел, по пророчеству, трепетать заставит и другие «вершины прегордые», полетит к югу, чтоб возвратить потерянное, и — что всего замечательнее — «любовью милосердия воспламенит Бог орла восточного, да летит на трудное, крылами двумя сверкая на вершинах христианства». Согласитесь, что уж это-то нечто даже очень подходящее. Разве не милосердием воспламенясь к угнетенным и измученным, взлетел наш орел? Разве не милосердие Христово двинуло весь народ наш «на дело трудное» и в прошлом, и в нынешнем году? Кто станет это отрицать? Этот народ, эти солдаты, взятые из народа, не знающего хорошенько молитв, подымали, однако же, в Крыму, под Севастополем, раненых французов н уносили их на перевязку прежде, чем своих русских: «Те пусть полежат и подождут; русского-то всякий подымет, а французик-то чужой, его наперед пожалеть надо». Разве тут не Христос, и разве не Христов дух в этих простодушных и великодушных, шутливо сказанных словах? Итак, разве не дух Христов в народе нашем — темном, но добром, невежественном, но не варварском. Да, Христос его сила, наша русская теперь сила, когда орел полетел «на дело трудное». И что значит один какой-нибудь анекдот о севастопольских солдатиках сравнительно с тысячами проявлений духа Христова и «огня милосердия» в народе нашем, наяву и воочию, в наше время, хотя и до сих пор изо всех сил стараются мудрецы задавить мысль и похоронить факт участия народа нашего, духом и сердцем его, в теперешних судьбах России и Востока?» (XXV, 123).
…По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого, Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыхание этого большого и красивого тела. […]
— Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps [100] , — сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou, и подозвал переводчика Lelorme d’Ideville. «Une ville occupee par I’ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur» [101] , — думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую пред ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что наконец свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном, утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
100
«Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот наконец этот знаменитый город! Пора» (франц.).
101
«Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность» (франц.).
«Но разве могло быть иначе? — подумал он. — Вот она, эта столица; она лежит у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр, и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им!» — думал он о своих войсках (11, 326–327).
Ответом на мысль Наполеона о лежащей у его ног Москве стало изгнание из России русскими солдатами и партизанами французских войск, в конце войны сменившими злобу и ненависть на христианское сострадание: «пожалеть надо», чуть ли не так же, как в Крыму, под Севастополем, подымавшими «раненых французов» и уносившими их «на перевязку прежде, чем своих русских». Не девица потеряла девственность, а стыд и совесть потеряли те, кто пришел надругаться над ней. За то и были наказаны, а потом уж, побитые и израненные, возымели христово милосердие от народа-победителя. Такова суть приведенных выше фрагментов из произведений Достоевского и Толстого.
[Диалог Ивана и черта]
— …Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору… ну, как твое здоровье? Что тебе доктор сказал?
— Дурак! — отрезал Иван.
— Зато ты-то как умен. Ты опять бранишься? Я ведь не то чтоб из участия, а так. Пожалуй, не отвечай. Теперь вот ревматизмы опять пошли…
— Дурак, — повторил опять Иван.
— Ты все свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих пор вспоминаю.
— У черта ревматизм?
— Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь, так и принимаю последствия. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto [102] .
— Как, как? Сатапа sum et nihil humanum… это неглупо для черта!
— Рад, что наконец угодил.
— А ведь это ты взял не у меня, — остановился вдруг Иван как бы пораженный, — это мне никогда в голову не приходило, это странно…
102
«Я сатана, и ничто человеческое мне не чуждо» (лат.).
— C’est du nouveau n’est ce pas? [103] На этот раз я поступлю честно и объясню тебе. Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты, попы… Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит. Ну вот так и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже вовсе не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар, и больше ничего.
103
«Это ново, не правда ли?» (франц.).
— Лжешь. Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон (XV, 74).
Далее
помещены фрагменты из текстов Достоевского иронического содержания, которые так или иначе связаны с именем Льва Толстого.
«М-llе Ищенко [104] и граф Толстой» (XXI, 265).
«Говорят, северное и южное направления [105] согласились наконец обратиться в Ясную Поляну, и, как граф Толстой решит, так и будет. Давно бы так» (XXI, 265).
104
Из комментариев Г. Я. Галаган: «М-lle Ищенко — «Агафья Ищенко (р. 1858) украинская поэтесса-самоучка. Сообщение о ней было помещено в «С.-Петербургских ведомостях» (1875, 29 марта, № 86) …В сообщении рассказывалось, что «адвокат Л., проезжая по делам гр. Т. по харьковско-азовской железной дороге», встретил в буфете на станции Алексеевка работницу, сочинявшую «экспромты по требованию посетителей», и «написал письмо гр. Т., описывая свою встречу и спрашивая его, не хочет ли он принять участие в этой девушке и взять ее воспитание на свой счет. Сообщение заканчивалось словами: «Гр. Т. выразил согласие, и в настоящее время Гапка Ищенко в Одессе». Вероятно, эта заметка и явилась поводом для комментируемой записи» (XXI, 521–522).
105
Из комментариев Г. Я. Галаган: «По-видимому, ирония по поводу затянувшегося на 10 лет обсуждения направления железной дороги, которая должна была соединить центральную Россию с Дальним Востоком. Решение по этому вопросу было принято в конце 1875 г. В «Голосе» (1875, 21 декабря, № 352) сообщалось: «Утверждено южное направление, идущее от Нижнего Новгорода, через Казань к Екатеринбургу и Тюмени <…> Много хлопот и стараний потрачено было на то, чтоб убедить правительство и общество в необходимости сооружения сибирской дороги ради исключительных, частных выгод Костромы, Кинешмы и Ветлуги. Тем не менее восторжествовал общерусский интерес, требовавший дороги в Сибирь для всей России, а не для той или другой местности, нуждающейся в железнодорожном сообщении» (XXI, 522).
[Реакция Достоевского на четверостишие из пятой песни комической поэмы Д. Аверкиева «Тоска по родине», опубликованного в «Русском вестнике». 1875. № 120. С. 810.
Да, мы народ не кой-какой, Не выродок татарской, У нас сейчас есть Лёв Толстой, Сей лев породы царской.]Два чрезвычайно странные стиха, и против которых никто не протестовал. Напечатано в декабрьской книге «Русского вестника», в которой объявлено публике о продолжении сотрудничества графа Льва Толстого.
Или — два чрезвычайно глупые стиха. Осмеливаюсь думать, что, сделав это замечание, нисколько не посягаю на великое значение великого дарования графа Льва Толстого. Напечатаны эти два странные стиха в декабрьской книге «Русского вестника», в котором и т. д. Но тут не реклама, тут наивность. Тем и замечательно.