Чтение онлайн

Умывается на ночь; утром же только полощет рот.

Со своим делопроизводителем близко не сходится, потому что он не офицер, а чиновник. Несколько лет все собирается сказать ему, чтобы он не брал взяток с новобранцев, и все как-то не может решиться и брезгливо машет рукой, когда об этом вспоминает.

И пьет делопроизводитель, и нос у него всегда красный. Это тоже неприятно Пищимухе, но и об этом он тоже молчит.

На писарей кричит, особенно когда заметит беспорядок в канцелярии — например, хлебные крошки на письменном столе. Голос у него высокий и резкий, далеко слышен.

Когда сидит за столом и подписывает бумаги, то надевает очки, делается страшно серьезным, морщится и часто зовет к себе делопроизводителя или Стуся, с которым соглашается во всем. Дарья около него скопила капиталец и хорошо выдала замуж свою придурковатую дочь за медника-поляка, не за того, у которого на вывеске самовар без крана и надпись: «Принимаю в полуду всякую посуду», а за другого: на вывеске тоже самовар без крана, но подписано проще: «Здесь живет мосенжник» [42] .

Две собаки у Пищимухи: дворняжка Волчок, маститый старик, который уже не кусает, даже не лает, — спит, ворчит, зевает и тихо поводит хвостом, — масти облезлой, трудно сказать, какой именно, и рыжий Тобик, по крови почти борзой. Тобик любит прыжками носиться по улицам и рвать бродячих поросят, за которых Пищимуха исправно платит. Тобик удивляет его своим своенравием и умом, своей почти человеческой тоской по вечерам, когда гуси уже ложатся спать в амбаре, а он ходит по пустому двору, нюхает углы построек и скулит. Пищимуха втайне убежден, что для собак тоже есть своя жизнь бесконечная; вслух он этого не говорит, потому что боится: может быть, это и не так.

Часы у него старинные, дареные, идут плохо, отстают, и он им не верит. Когда нужно бывает точное время, то справляется у Стуся. Но время редко бывает нужно, только осенью, когда прием новобранцев, и весною, когда собирают запасных и ополченцев и приезжают заниматься с ними офицеры из полка.

С офицерами Пищимуха играет в карты, пьет, тонким тенором запевает: «Из страны — страны далекой, с Волги-матушки широкой…» Им же, как своим людям, он жалуется на то, что его обошли местом, чином, орденом, а когда замечает, что им скучно и они усиленно катают хлебные шарики, — машет вдруг рукой и говорит:

— Ну, бог с ними, да бог с ними. Да бог с ними… Выпьем…

И пьет.

Конечно, говорит он с ними только за столом, за ужином, и, конечно, ужинают они у него каждый день. Тогда Дарья сбивается с ног и грозит уйти. Чтобы этого не случилось, Пищимуха идет в красный ряд и покупает ей ситцу на платье. Это всегда трогает Дарью, — она неистово благодарит и целует руки. Ситец обыкновенно покупается толстый, с синими и красными клетками и кружками. Дарья прячет его в сундук, и никто не знает, когда она сошьет из него платье.

Ходит она грязно и из себя не складна, не совсем молодая и не очень красива. Раз, когда приехал на смотр командир ближайшего полка и у Пищимухи оказался чистым только один, недавно вымытый и еще не высохший китель, она вздумала его хоть немного погладить: некогда было — стала гладить на нем и обожгла ему левую лопатку и правый бок.

Пищимуха тогда осерчал на нее, но ненадолго, и вообще он редко серчает. На солдат он кричит по привычке: просто для него солдат — это то, на что нужно кричать.

И когда он заходит в роту запасных, он кричит на них так:

— Слушай, ребята. У меня не форсить. Не за-ма-ку-ши-вать! Отовсюду жалобы: запасные пьянствуют, буйствуют на улицах, безобразничают, — смотри-и! Рапорты буду писать… Пьянствуешь — рапорт. Буянишь — рапорт. Самовольно отлучился — рапорт… У меня живо под суд влетишь… Военным судом судить будут, — в тюрьму попадешь… Церемониться с вами не буду, смотри! К каторжным работам могут приговорить — шутка?.

Он останавливается, сморкается в красный платок и кончает, сильно повысив голос:

— Н-но-о… могут и повесить!

Солдаты его не боятся.

Бывает он у соборного протопопа о. Петра Цветаева и у исправника Чемезова. Зимою, когда от окошек усиленно отгребают снег и делают узенькие, скрипучие коридоры вместо тротуаров, когда от голубых сугробов в комнатах темно и не видно, кто едет по улице, и дни вообще перестают существовать, а прочно и надолго воцаряются вечера, — Пищимуха тянется то к Чемезову, то к о. Петру. У Чемезова — стуколка копеечная, но затяжная и очень азартная. Играют все: сам Чемезов, с такими заметными, длинными усами, как будто всегда носить их и есть его единственное назначение; брат его, разбитый параличом и не владеющий левой рукой; жена, хотя и вечно беременная дама, но самый страстный игрок изо всей компании, и кое-кто из гостей.

Целыми вечерами сидят около стола, стучат кулаками и кричат: «Стучу!» Как-то раз у исправницы во время стуколки начались схватки, но и тогда она все стучала и неистово кричала: «Стучу!» Наконец, не выдержала, извинилась и пошла рожать в другую комнату. И это именно Пищимуха сказал тогда, подмигнув осторожно:

— Вот если бы при нас тут еще и разрешилась… был бы нам ремиз.

И когда в городишке передавали об этом случае новым людям, то так и добавляли:

— А Пищимуха и говорит: «Вот если бы при нас тут же разрешилась, был бы нам ремиз».

У о. Петра — преферанс и дочери-невесты. Старшая, Клавдия — вдова с тремя детьми, — усиленно ухаживает за Пищимухой: подает ему первому чай, накладывает полные блюдечки варенья, чокается с ним чаще, чем с другими, обязательно садится рядом с ним за ужином.

Говорит с ним:

— Мороз сегодня какой невозможный, стены трещат… правда?

— До Сизифовых столпов доходит, — поспешно соглашается Пищимуха.

Потом они разбирают сражение при Эчки-Загре, в котором еще подпрапорщиком участвовал Пищимуха и за которое получил прапорщика. Пищимухе и приятно, что около него сидит и им занимается молодая еще и вполне приличная женщина с синими жилками на тонких руках, с тонкими губами сердечком и в модной кофточке, но он с ней все время себе на уме, наблюдает ее и думает: «На пенсию зарится».

И Дарья на всех перекрестках звонит, что вот хотят его облапошить — всучить ему поповну с тремя детьми.

— Не надейся, матушка, что скоро помрет. Он еще по-скри-пи-ит, — ядовито вытягивает Дарья и кивает в сторону поповского дома.

Втайне она уверена, что Пищимуха перед смертью женится на ней, Дарье, и она, а не другая кто будет получать его пенсию.

Но Пищимуха пока еще и не думает болеть. Раз только у него обозначились колики в боку, и он, будучи в то время в Киеве, заехал полечиться к индийскому магу Сакрабану. Индийский маг, неизвестно из какого русского местечка, прописал ему купить живую щуку, положить в лохань с водой и смотреть на нее в течение часа.