Чтение онлайн

У Аники мать тоже умерла, родив дочку. Господу было угодно, дав Тамашу Олею дочь, отнять у него жену: ведь и господь бог редко дает что-нибудь даром. Конечно, поначалу для брезинского овчара такой «обмен» был весьма тягостным, но потом он смирился, ибо принадлежал к числу людей, которые знают, почем фунт лиха.

Такова была воля божья — воля самого могущественного из трех его повелителей, того, с кем нельзя ссориться, у кого руки ничем не связаны, кому подвластен весь мир и кто может карать, как захочет. Ну, а если больно, что ж, от этого нет иного лекарства, кроме терпения…

Своим господином Олей признавал и его сиятельство герцога Талари, которого он почитал и перед которым был в ответе, как старший чабан; герцогу принадлежало здесь все: и Брезинский загон с его постройками, и необозримые земли, что простирались за ним без конца, без края. Таларский герцог — могущественный вельможа, и, пока он жив, в девяти комитатах * ломают перед ним шапки. Тамаш служит ему верой и правдой, ибо глупец тот, кто срезает ветви с того дерева, под сенью которого сам укрылся от солнца. Что же касается прочего люда, то никто не волен приказывать брезинскому овчару. Почтенный Олей твердо стоит на ногах. Сам он никого не обижает, но пусть уж и его никто не трогает. А его слабость к приблудным барашкам, которые нет-нет да и попадают к нему в котел, — так разве можно его за это винить! Ведь это испокон веков в крови у всякого настоящего чабана и известно каждому, у кого голова на плечах, за исключением почтенных господ из комитатской управы, не имеющих ни малейшего понятия о том, что такое чабанская честь.

Вот почему с третьим своим господином, мнившим себя хозяином над людьми, Тамаш Олей имел немало мелких трений. Ну, да большой беды в том не было. Один-другой барашек, поднесенный исправнику, не мог разорить Олея. Зато блеянье такого барашка тут же запирало на замок уста правосудия.

Олей не относился к числу людей сентиментальных — да и у кого бы ему было научиться чувствительности? Он ведь и с людьми-то не соприкасался — только с овцами. А эти терпеливые животные не страдают подобным недостатком; они всем довольны. И все же наш герой обладал неким инстинктом и той врожденной силой, которой бог, наверное, для того и наделяет самые дикие и примитивные натуры, чтобы порой заставить их все же обращать лицо свое к небу.

Анику он любил, пожалуй, ненамного больше, чем своего любимца-барана, но коль скоро богу угодно было взвалить на его плечи заботу о младенце, то не мог же он выбросить девочку на съедение волкам, — а потому нанял кормилицу, которая и вырастила ее. Ныне Аника — уже взрослая девушка; она сама готовит тминный суп и «демику» *, сама кроит и шьет Олею и его подпаску белье.

…Аника уже научилась всему, что знала ее матушка.

Конечно, Олей очень жалел свою Бориш, когда она умерла. Хорошая, добрая была женщина, упокой господи душу ее. Она вполне заслужила достойные похороны с троекратным колокольным звоном; два часа над ее гробом читались поминальные псалмы. Люди, что живут внизу, в деревне, и вечно колют чем-нибудь глаза друг дружке, придя на похороны, поставили Олею в вину, что «дикий лесной зверь» даже и не плакал по Бориш, ни одной слезы не проронил.

Но ведь Олей не был знаком с деревенскими обычаями. Не плакал — потому что не плакалось. Откуда ему было знать, что этого требуют приличия! Молчаливые деревья Брезины не научили его фальшивить.

Умерла его Бориш, нет ее и никогда уж не будет. Молча, с непокрытой головой, проводил он ее к месту вечного упокоения; после похорон расплатился со священником и кантором *, потом горестно нахлобучил на глаза широкополую шляпу и зашагал к своему загону, крытому красной черепицей.

О чем же, интересно, мог он думать по дороге?

Перед ним вилась старая, сотни раз исхоженная тропинка, но Олей все же не узнавал ее. Ему казалось, что бредет он по чужим местам. И куда подевалось брезинское хозяйство? Все стояло на том же месте, что и раньше: впереди поднимались вершины гор, у их подножья лежал шелковистый луг, рассекаемый быстрым ручейком, во дворе был колодец с колесом, а позади загона — большая колода. Все, все на месте, все, все такое же, как и прежде, и тем не менее — все не то и все не так… Чего-то не хватает, какая-то пустота образовалась в доме, и безлюдно стало вокруг.

Волшебную Брезину словно подменили — и насколько же она стала печальнее!

А знал ли он почему?

Впрочем, и теперь еще, спустя шестнадцать лет, когда он лежит на будничном своем сюре подле стада, пасущегося по склону горы, и шаловливый ветерок доносит до его слуха из долины мечтательные песни Аники, — в воздухе, в мириадах его частиц, вдруг нет-нет да и зазвенит трепетным таинственным шепотом чей-то голос:

«Тамаш!..»

Этот голос прилетает откуда-то из леса, из-за деревьев, и потом снова пропадает в лесу, волной пробегает по траве, по кустарникам, а затем во всей Брезине воцаряется глубокая тишина. Сердце у овчара начинает сильно колотиться, он быстро вскидывает поникшую голову. Прозвучит ли еще раз это «Тамаш», произнесенное таким родным, давно знакомым голосом и подхваченное, наверно, эхом шестнадцать лет назад с тех прелестных алых губ, что за эти годы в сырой земле уже превратились в пепельно-серый прах.

И брезинское эхо на протяжении шестнадцати лет все дальше и дальше разносит этот голос; лес — лесу, ручей — ручью, и вот, совершив огромный круг, голос снова вернулся сюда, достиг слуха Олея и проник ему прямо в сердце… А может быть, тут совсем не то?

Может быть, тень его покойной жены бродит меж деревьев и это она позвала его своим ласковым, кротким голосом? А может, голос этот еще в те давние времена запечатлелся у него глубоко в сердце и теперь снова как будто обрел крылья?

Овчар вскакивает и хватается за голову. Большой желтый гребень, которым были заколоты его длинные, до пояса, волосы, упал наземь, и волосы рассыпались по мускулистым плечам. Одна прядь запуталась в медной пряжке.

Но Олей ничего не замечает. Он напряженно вслушивается и пристально всматривается в обступающую его со всех сторон зелень.

О, да ведь мало ли что приходит на ум тому, кто сорок лет подряд беседует с лесом, со скалами, с облаками!

А вдруг ему только приснилось, что Бориш умерла?.. Ведь это же был ее голос! Действительно, ее голос!.. Овчар потрясает в воздухе кулаками.

Кто осмелился подражать ее голосу?!

Помрачневшим взором озирает он окрестность. Книзу опустились голубые озерца глаз, словно придавленные сверху белками.

Но ничего он не увидел, ничего не услышал. На лугу мирно пасутся овцы; баран с колокольчиком тупо, в упор смотрит на него; подпасок сладко спит, растянувшись на траве; листва на деревьях не шелохнется; даже птицы и те молчат.

Кто же тогда звал Олея? Кто знает?

Может быть, сама эта немая тишина, меланхоличную, полную таинственности гармонию которой нарушает лишь однотонное жужжание пчел?

Если бы хоть кто-нибудь мог сказать, о чем жужжат пчелы в Брезинской долине!

Известно ли им что-нибудь о том, как долго скитаются тут, в горах, души мертвецов, уже обратившихся в прах?

Овчар снова ложится на траву и, подперев рукой голову, задумывается. Странные это мысли!

У того, кто заимствует думы свои у лесных деревьев и крутых скал, у горного потока и кочующих облаков, думы эти никогда не оскудевают.

Та великая таинственная загадка, что окутывает величественный лик природы, наполняет и эту дикую душу, говорит ей что-то свое, и душа откликается на ее речи.

Не верьте тому, что Олей не способен мыслить.

Он мыслит, но это все же еще не мысли, ибо они растекаются, как расплавленный свинец.