Том 1. Рассказы и повести
Шрифт:
Округа спешила избрать депутатами скитавшихся на чужбине. Тем округам, на долю которых не выпадало подлинных изгнанников, пришлось довольствоваться мнимыми. Так избиратели одного из округов комитата, где прежде жил Пал Молнар Левелекский, назвали его своим депутатом — от партии умеренно-левых. Все взоры обратились к Молнару. О его сказочном богатстве ходили легенды. Двадцать четыре года жил он уже на чужбине. Вернется ли?
И вот что ответил набоб из Давенпорта на полученный мандат:
«Я дал себе обет больше не возвращаться. Нет той власти на свете, которая вернет меня домой».
Спустя несколько лет власти действительно попытались вернуть его. Тогдашний министр внутренних дел в поисках богачей на должность губернаторов вспомнил своего давнишнего однокашника Пали Молнара и предложил ему сей высокий сан. Но Молнар лишь поблагодарил его за оказанную честь и ответил опять же отказом: «Я хочу жить здесь, на родине демократии, хочу, чтоб и кости мои истлели в ее земле. Удивляюсь, — писал он далее министру, — что ты обо мне вспомнил. Неужели в вашей стране совсем перевелись графы и бароны?»
Тем не менее он думал о родине. Он написал объемистый труд о демократии и направил его в академию. Был ли хорош этот труд? Не знаю. Никто его не читал. Но, видно, не так уж хорош, ибо академия удостоила его первой премии. Академия-то знала, что к чему, и не сомневалась, что за эту премию Молнар воздаст ей сторицей.
Благодаря множеству содеянных им добрых дел, Молнару улыбнулась, наконец, и высочайшая милость; в один прекрасный день, как раз перед выборами депутатов (это ведь самый сезон для выборов), ему прислали орден железной короны.
Почтенный старик, — ибо герой наш был уже сед (много воды утекло за это время на Миссисипи) упаковал безделушку и вернул ее премьер-министру:
«Что вы из меня, старого демократа, шута горохового строите?!»
Все это вместе взятое — его исключительная выдержка и твердость — создали вокруг Молнара известный ореол.
— У старика железная воля, — говорили о нем.
— Не видать нам его больше.
— Такого и шестеркой волов не сдвинешь с места.
Даже те, что никогда не видели Молнара, принимали к сведению его существование и говорили о нем так, будто он был тут с нами. Великие путешественники (ведь в то время Америка была гораздо дальше от Липтосентмиклоша *, чем теперь), те, кто побывал в штате Айова, в Скот-Каунти, и, перейдя чудесный мост, попал из Рок-Айленда в давенпортскую усадьбу Молнара, привозили с собой целые легенды о молодом мистере Михае, только что окончившем университет в Нью-Йорке, о графине Боришке, которая готовит такое жаркое из баранины, что и шомодьский пастух пальчики бы облизал, и, наконец, о самом старике, который целый день напролет рассказывал анекдоты о пожоньском парламенте, и так восторженно проповедовал учение о равенстве и демократии, словно был его апостолом.
Только плоть Пала Молнара Левелекского находилась вдалеке, за морями, духовный же его облик оставался дома и вырастал буквально на наших глазах. Молнара начали вдруг прочить министром торговли. Тот, мол. кто так хорошо ведет собственные дела, справится и с делами страны.
Решено было подослать к нему какого-нибудь политического болтуна, для воздействия. Выбор пал как раз на барона Ф. Самая подходящая фигура, решил глава правительства, они ведь свояки (вот оно, «прямое попадание», ставшее уже традицией в высших кругах).
Теперь-то уж Пал Молнар Левелекский всколыхнется, если в жилах его течет венгерская кровь. Кресло алого бархата! Да покойнички и те верно, повскакивали бы с венгерских кладбищ, скомандуй вдруг кладбищенский сторож: «Кто хочет быть министром— встать!» На этот раз Молнар Левелекский вернется. И вот свояк-барон отправился в Давенпорт (хватило ведь нахальства!), где был принят очень любезно. Хозяин был человек воспитанный, угощал по-королевски, даже простил его за старое, но возвратиться посланцу пришлось с таким рапортом:
— Das ist em dummer Kerl! [16]
— Отказ?
— Ja, Exzellenz [17] . Упрямая голова… Eiserner Kopf… Никогда не вернется.
Никогда не вернется! Газеты обсуждали на целых полосах, почему да отчего не вернется, воскрешали множество эпизодов из его прошлого, причем и десятая часть их не отвечала действительности. Начитавшись этих излияний, Мали с управляющим стали чертить на бумаге храмы еще величественней, а ставить совсем мизерные.
16
Это совершенный болван! (нем.)
17
Да, ваше сиятельство (нем.).
Как и водится, к щедрому американскому миллионеру обращалось за помощью, за милостыней много бедных людей, ибо протянутая рука терзаемого нуждой человека также достает далеко: с каждым пароходом на имя Молнара кипами прибывали письма. И вдруг среди множества серых писем добралось до него и письмо почтенной старушки Фараго со странным адресом:
«Это письмо надобно передать ее сиятельству графинюшке, что замужем за достопочтенным и отважным дворянином господином Палом Молнаром
в Америке,
в городе Давенпорте».
Долго скиталось письмо, пока набрело на адресата, все проштемпелеванное, так что живого места на нем не было — и, должно быть, складно написал его господин нотариус (благослови господь его золотую руку!), потому что глаза графинюшки, когда она прочла послание, наполнились слезами.
Да и как иначе. Письмо ведь от старой Фараго, от ее кормилицы. Значит, жива еще Верона Фараго! Кто мог бы подумать! Стара, наверное, стала. И пишет, бедняжка, что очень нуждается, сыновья ее поумирали, некому ей помочь: либо берись за нищенский посох, либо с голоду помирай, и вот не утерпела, излила душу своей родной графинюшке.
Миссис Молнар так растрогали воспоминания, что она тут же вложила в конверт крупный банкнот и написала кормилице чтобы та, если чувствует, что у нее еще хватит сил на такую долгую дорогу, пустилась с этими деньгами в путь, ибо хочет графинюшка еще хоть раз повидать ее и до самой смерти будет о ней заботиться.
Заторопилась, заспешила старая Верона. Запихивала впопыхах и выходное платье и потрепанное в свой сундук. И только одна забота не давала ей покою перед дорогой ни днем, ни ночью: «Что бы повезти моей касатушке? Нельзя же так, с пустыми руками…»
Перебирала старая в уме то одно, то другое, но ничто не подходило, да и не было у нее ни яичка крашеного, ни корзиночки с виноградом… И вдруг в голове сверкнуло: «Прихвачу-ка я с собой мяту. Ей-богу, что лучше моей мяты кудрявой?» Во дворе у нее, у самого забора, кустилась старая мята. Верона вырыла куст вместе с землей и пересадила в большой горшок. «Подарочек будет в самый раз, то-то обрадуется ему моя графинюшка».
После-то старушка и понять не могла, зачем столько голову ломала, почему сразу не догадалась: ведь, кроме мяты, у нее ничегошеньки не было.