Чтение онлайн

Савелий Черногуз был мужем Христи, теперь уже сорокадвухлетней хуторской матроны; Гордей Бороздна — мужем Хиври; Микита Воловик был младшим сыном покойного Митра; Петро Воловик тоже младшим сыном брата Митра — Прокопа.

Таково было нерушимо крепкое гнездо этих четверых бородатых, дружных между собою бабьюков, и тяга их назад, домой, в безотказно родящие поля хутора «Бабы», к своим безотказно родящим, сверкающим и звенящим по праздникам намистами из дукачей бабам была безмерна.

И Ливенцев понимал эту тягу: он тоже думал, что не плохо было бы ему получить хотя бы двухнедельный отпуск, проехаться в Херсон, повидаться с Натальей Сергеевной, которую удалось ему рассмотреть только отсюда, за несколько сот верст, точно была она вершина Эвереста.

Он получил от нее второе письмо и ответ на свою телеграмму. Письмо это начиналось словами: «Я страшно рада!» Это письмо было совсем без обращения, и в тексте письма никак она не называла его, ни «родным», ни даже «Николаем Ивановичем». Но это было письмо действительно родного, трепетно о нем беспокоящегося человека.

Несколько раз перечитывал Ливенцев это письмо, но только в то время, когда в халупе не было Значкова, потому что боялся, что не скроет даже и перед ним, без особого труда снискавшим благосклонность краснорукой Хвеси, свое такое неожиданное и перерождающее счастье.

Между тем двухнедельный отдых полка подходил уже к концу. В селе Коссув должны были оставаться только нестроевые команды под началом Добычина, а все двенадцать рот вместе с самим Ковалевским готовились выйти с таким расчетом, чтобы к полночи прийти на позиции сменить стоящий там полк (тот самый, который легкомысленно обошелся с землянками корпусного резерва).

Зима уже стала прочно на галицийскую пахоть, — захолодила ее и щедро завалила снегом, но дни все время стояли редкостно тихие. Только с утра в тот день, когда надо было выступать полку, поднялся несильный ветер, северо-западный, поначалу даже как будто сырой.

— Опять, кажется, надует оттепель, в печенку его корень! — говорил Кароли Ливенцеву, приглядываясь к небу, в котором пьяно кружились крупные хлопья снега. — И попадем мы опять в меотийскую грязь.

Полк выступал ровно в три часа дня, чтобы, не торопя людей, прийти вовремя к смене. Лошадей пришлось взять только наиболее крепких и для неотложных нужд: под полевые кухни, пулеметы, патронные двуколки, повозки обоза первого разряда. Даже своего Мазепу Ковалевский оставил, сам же ехал в санях ксендза: лошади несколько дней уже почти не видели сена и сдали в теле.

Ливенцева спрашивали те из его роты, с которыми провел он десять дней в занятых окопах:

— Ваше благородие, неужто опять там же сидеть придется еще две недели?

— Нет, не там… Там сидят теперь другие. А мы будем близко, но все-таки не там, — старался успокоить их Ливенцев, но они добивались точного ответа:

— А это же как, — лучше оно будет, чи ще хужее?

— Гораздо лучше, — обнадеживал Ливенцев. — Прежде всего, боевые действия едва ли откроются. Отсидим свое и пойдем домой в Коссув.

— А австрияки же как будут?

— И австрияки будут сидеть.

Бабьюки старались не пропускать ни одного слова ротного командира, и, слыша о том, что они должны были делать предстоящие две недели, Микита Воловик сказал густо:

— Безросчетно!

Петр же Воловик добавил:

— Тiлько стiснительно для людей!

Савелий Черногуз, муж Христи, ворчнул, глядя на свои чоботы:

— Бо зна що!

А Гордей Бороздна, муж Хиври, только махнул рукой и тяжко поскрипел зубами.

Батальон за батальоном, рота за ротой, солдаты, бывшие в боях, рядом с необстрелянными солдатами из пополнения с песнями вышли из села и пошли по шоссейной дороге спокойным и бодрым шагом отдохнувших и сытых, тепло одетых людей. На всех были ватные шаровары и ватные телогрейки: полк, потеряв уже несколько сот обмороженными, теперь сделал все, что в силах был сделать.

Однако холодно не было; только, чем дальше отходили от села, упорней дул все более и более плотневший ветер. Петь бросили скоро, — с поворотом дороги несколько к северу ветер начал дуть в лицо. И гуще как будто стал сыпать снег.

В шеренгах сначала пытались шутить:

— Ну, смотри ты, австрияк какой вредный. Не хоче, шоб мы до ёго шли.

— Трубы такие у себя понаставил, шо до нас дуют.

— Звестно, хитрый немец, матери его черт!

Потом стало уж не до шуток: каждый шаг приходилось брать грудью. За три часа марша, оказалось, прошли всего пять километров. А уже сильно начало темнеть.

Ковалевский, проехавший было довольно далеко вперед, вернулся, чтобы подтянуть полк. И десятой роте слышно было только, что он кричал что-то, но ветер рвал все слова его в мелкие клочья.

— Шире шаг! — передавали из передних рот команду.

Солдаты ворчали:

— Куда же еще шире? Чтобы штаны полопались?

— В такую погоду хороший хозяин собаку из конуры в хату берет, а не то что…

— Это ж называется метель, какая людей заметает.

Ливенцев слышал, что говорят его солдаты, — он шел рядом с ними и видел, как труден был каждый шаг. Но он знал, что до окопов, которые должны они были принять в полночь, считалось не меньше восемнадцати километров, и он сказал Значкову:

— Если так будем идти, ни за что не придем к сроку.

Значков же ответил:

— Если так будем идти дальше, как шли, это бы полбеды. А то ведь люди устанут, — не железные. Дай бог доползти к свету.

В наступившей темноте полк еле двигался. И офицеры, как и солдаты, совершенно выбивались из сил. Ковалевский теперь не отъезжал уж далеко от полка и несколько раз останавливал его на отдых. Метель местами совершенно оголяла землю, местами в сугробах люди вязли по пояс, и в таких сугробах, в темноте, падая один на другого, солдаты отводили душу в неистовом несосветимом мате, но, выбираясь из сугробов, они все-таки шли дальше, только чтобы куда-нибудь, наконец, дойти.

На одной из остановок Аксютин сказал Ливенцеву:

— Не знаю, как вы, а я теперь с восхищением вспоминаю ту классическую грязь, по какой мы с вами перли сюда со станции.

— Все на свете познается путем сравнения, — отозвался Ливенцев. — Может быть, когда-нибудь вы с не меньшим восхищением будете вспоминать и этот поход.

— О нет, никогда! Нет, что вы, ну его к черту! Я через час наверно издохну от усталости.

Но часам к двенадцати метель стихла, и это позволило полку к трем часам кое-как добраться до окопов, из которых еле выбрались занесенные, закупоренные толстыми снежными пробками, полусонные люди.