Чтение онлайн

Датируется на основании отчета С. Н. Сергеева-Ценского от 25.XI.1956 г., а также его «Автобиографии», помеченной: «Москва, 31 августа 1958 г.» и опубликованной в четвертом томе эпопеи «Преображение России» (Крымиздат, Симферополь, 1959).

В «Автобиографии» С. Н. Сергеев-Ценский писал:

«В послевоенные годы, живя в Крыму, я включил еще в эпопею „Преображение России“ роман „Утренний взрыв“ и роман „Преображение человека“, состоящий из двух частей: „Наклонная Елена“ (была написана в 1913 году) и „Суд“ (это написано в 1954 году), а также повесть „Пристав Дерябин“, для чего старый свой рассказ 1910 года увеличил вдвое, что было сделано в 1956 году».

Сули пала, Кьяфа пала… — В романе полностью приводится стихотворение А. Н. Майкова (1821–1897) «Деспо».

«Господа Обмановы» — фельетон о царской семье, принадлежащий писателю А. В. Амфитеатрову (1862–1938); напечатан в 1902 г. в газете «Россия».

Дружина пирует у брега… — неточная цитата из «Песни о вещем Олеге» A. C. Пушкина.

Удрученный ношей крестной… — последняя строфа из стихотворения Ф. И. Тютчева (1803–1873) «Эти бедные селенья…».

Зауряд-полк*

Роман впервые напечатан в журнале «Знамя», №№ 9, 10, 11 и 12 за 1934 год. Отдельное издание: С. Сергеев-Ценский. Зауряд-полк. Роман. Государственное издательство «Художественная литература», Москва, 1935. В этом издании роман датирован автором: «Крым, Алушта, июнь-июль 1934». Вошел в собрание сочинений С. Н. Сергеева-Ценского изд. «Художественная литература», том девятый, 1956. Датируется по этому изданию.

В иное время трешницы не выпросишь… — неточная цитата из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского за 1876 г. (глава вторая, раздел II: «Парадоксалист»).

…батареи медным строем скачут и гремят… — цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Спор».

Эпизод с битьем солдат, о котором рассказывает Ливенцев в третьей подглавке четвертой главы «Зауряд-люди», автор перенес из первой редакции своей повести, написанной в 1910 году, «Пристав Дерябин». В «Приставе Дерябине» рассказ об этом ведется от автора; главное действующее лицо в эпизоде — прапорщик Кашнев.

Приводим этот отрывок по тексту издания «Мысль»:

Было и еще что-то приятное в этот день, и когда шел Кашнев, он выталкивал это все целиком из памяти, выкатывал, как большой шар. Вот что было.

Ротный его, капитан Абрамов, с утра занимался с солдатами. Война была, но знали, что никуда не пойдет полк, переполненный запасными, и теперь эшелон этого полка, — шесть рот, — нес в городе караульную службу.

Утро было туманное, непролазно мокрое, мягкое: середина ноября, но никак не могла установиться южная зима.

От потных окон мутно было в казарме, и, как ядреная антоновка, разложенная рядами, неясно желтели в шеренгах солдатские лица.

Кашнев недавно был взят из запаса и всего только неделю, как перевелся в роту Абрамова, и это первый раз при нем с людьми занимался он сам.

Командовал ружейные приемы и поправлял людей.

Тишина, — и в тишине только его голос, точно взрывы ночных ракет. Это был старый капитан, невысокий, сухой, с узкой рыжей, точно в крепком чаю вымоченной бородою; немного сутулился и на отлет держал правую руку. Видно было, что лет пятнадцать уже командовал ротой, — такой был у него тягучий, брезгливый, наполовину зажатый где-то в горле, высокий голос.

«Подлый голос», — все время думал Кашнев и старался не слушать его, но он сверлил тяжелую тишину, как буравчик; как-то сквозь полусжатые зубы, тесно, лениво, но уверенно все время ползла узкая подлая нота и наполняла казарму, и то, что отзвучало, — не пропадало как будто, — оставалось все-таки где-то здесь же над головой и свивалось узлами.

— Подыми штык!.. Выше штык!.. Антабку в выем плеча… Да в выем плеча-a, т-ты, гужеед!

Другой субалтерн, приземистый толстый Пинчук, тоже прапорщик и кандидат на судебные должности, как и Кашнев, стоял ближе к левому флангу роты, хмурый, обросший, в шинели с каким-то лиловым отливом: глубоко мирный человек в военном наряде. Вот он поднял голову вдруг и посмотрел на него удивленно: это как раз против него ротный ударил солдата Земляного.

Кашнев видел, как бил Абрамов: бил, как говорил, так же брезгливо, лениво, подло, костяшками сжатых пальцев сверху вниз по зубам, три раза сряду, и осталось в памяти, как часто-часто, чуть откачнувшись, моргал глазами Земляной, ожидая еще одного, такого же презрительного удара. Но побрел дальше Абрамов, примыкая налево, четко и твердо ставя левую ногу и тут же, с сухим стуком закаблучий, приставляя правую.

— В поле приклад!.. Тебе говорю — в поле приклад, т-ты, а-ассел!.. Доверни!.. Отверни!.. Разверни!..

Сбоку виден был Кашневу он весь: невысокий, сухопаро-жилистый, с безнадежно распяленным широким кругом лихо набок посаженной фуражки, с жесткими складками сюртука, вздутого на груди и лоснящегося на лопатках.

Двигался приближаясь. Плотный фельдфебель Осьмин, молодой еще, но уже тяжелый, тупо стоял в стороне — руки по швам.

— Значков, штык в поле! — гнусаво процедил ротный.

Вислоусый запасной Значков, поправляясь, отвалил штык назад.

— Да в поле, говорю, — в поле, в поле!.. — скучно, привычно, опять костяшками сжатых пальцев и опять три раза по широкой нижней челюсти ударил ротный Значкова, и когда бил, Кашнев почему-то в первый раз заметил ясно, что у Абрамова нахлобученный над густыми усами тонкий нос и борода начинается сразу от скул, а то, как бил он, — вобрал в себя неясно, неполно.

Еще два сухо стукнувших шага и еще солдат Калиберда, круглощекий белый поляк. Его ударил Абрамов как-то вскользь, и даже не правой рукою, а левой небрежно, по пухлой щеке, но против старого, за сорок лет, запасного Лыкошина, уже с проседью в свалявшейся бороде, он остановился. Давно забыл Лыкошин всякие правила строя, и стоял просто, по-полевому, и винтовку держал цепко, но неуклюже, как держал бы вилы у стога на сенокосе. И оглядев его всего с головы до ног, Абрамов ничего не сказал. Он поднял брови, хекнул, как дровосек, и, сжав в локте правую руку и наклонившись грудью, сделал выпад в лицо Лыкошина, как в пустоту. Подался назад Лыкошин. Смотрел испуганно. Из разбитого рта его животно просочилась наружу кровавая слюна.

Повернулся и пошел из казармы к двери Пинчук. Потом видно было в окно, как он медленно шел по двору, опустив голову и заложив за спину руки. И Абрамов это заметил.

— Крамаренко! Передай прапорщику Пинчуку, что я — э-э прошу его заниматься, а по двору нечего гулять… Прапорщик Кашнев, — повернулся к нему, — просмотрите вторую шеренгу!

И вот только теперь, когда Абрамов тем же подлым голосом, металлическим, пронзительным и тягучим, назвал его по фамилии, — Кашнев почувствовал, что ненавидит капитана. Сразу все стало колюче ярко: и разбитая, слюняво-красная губа Лыкошина, и чьи-то еще мигающие глаза, и зеленоватые глаза Абрамова, под висячими бровями, и рука его, поросшая рыжим волосом.