Чтение онлайн

— А-а! Это бы неплохо — командировку куда-нибудь.

— А, разумеется! Что же на одном месте торчать!

— Я бы не прочь… в Москву, например… или в Питер, — оживился Ливенцев. — Только кому бы понадежнее мне посты передать? — вспомнил он Миткалева.

— Посты передать? Кому? Зачем?

— Да ведь раз командировка, то, само собою…

— Куда командировка? Да нет, это совсем не вам командировка, это тот, как его, капитан этот… Урфалов в командировку едет… А вам… не помню, телефоны какие-то, кажется, получать.

— Вот как! Телефоном посты мои связаны будут? Это чудесно!

— Да нет же, что вы — телефоны! Не телефоны совсем, постойте!.. Вам еще что-то такое…

— Если что-нибудь ужасное — забудьте, пожалуйста, — посоветовал, улыбнувшись, Ливенцев.

— Я и так забыл… Гм… Ну, идите в канцелярию, там вам скажут. А я уж к жене… Она ведь ненадолго приехала. Скоро опять ей, бедной, ехать в вагоне… До свиданья!

Ливенцев пошел, думая, что еще такое новое могло ожидать его в штабе дружины, когда услышал сзади себя:

— Эй! Красавец!.. Стойте-ка!

Оглянулся. Полетика, приставив руки рупором ко рту, кричал:

— Вспомнил я! Деньги вам добавочные кормовые получать! Там, у заведующего хозяйством! Для нижних чинов!

— Понял! — крикнул в ответ Ливенцев, взял под козырек и пошел туда, где уж ничего загадочного не было: ни командировки, ни телефона, ни чего-нибудь такого еще, но неприятно было, что деньги получать почему-то не у казначея, а у самого Генкеля.

Впрочем, он думал, что это только такой оборот речи: говорится — «у заведующего хозяйством», а получается — «у казначея».

Зауряд-чиновник из мариупольских греков Аврамиди, прозванный Ливенцевым за огромный нос зауряд-Багратионом, был всегда почтителен к офицерам и точен в своих расчетах. У него была особенность: он говорил очень тихо, «по секрету», и совершенно без нажимов на то или иное слово. Лицо у него было белое, сытое, но черные маслины-глаза глядели всегда грустно, отчего печальным казался даже и его не по лицу дюжий нос. И даже совсем новенькие кредитки как-то очень печально, как осенние листья осин, шелестели под его белыми пальцами. Так же шелестели они и теперь, когда он отсчитывал их Ливенцеву как основные кормовые деньги, но насчет добавочных он сказал по-своему монотонно и тихо:

— Мне ничего не известно. Никаких приказов по поводу этого я не получал.

— А может, командир наш, по обыкновению, что-то такое напутал? — спросил Ливенцев.

Аврамиди развел политично-неопределенно руками и вздохнул протяжно одним только носом, похожим на хобот тапира. Но писарь-«приказист» Гладышев, с лунообразным веселым лицом, подойдя к ним, сказал:

— При мне было. Заведующий хозяйством сам говорил: «Надо выдать добавочные кормовые тем, которые на железной дороге».

— Ну вот, так мне и командир сказал… А заведующий хозяйством здесь? — спросил Ливенцев.

Гладышев только что успел сказать: «Так точно, здесь», — как из кабинета командира вышел с какими-то бумагами сам Генкель.

— Господин подполковник! Командир дружины послал меня к вам получить от вас добавочные кормовые деньги для людей на постах, — брезгливо, однако без запинки сказал ему, подойдя, Ливенцев.

— Здравствуйте! — протянул ему руку Генкель.

Ливенцев удивленно глянул на эту мясистую руку, еще удивленнее — на самого Генкеля и продолжал:

— Так вот, эти добавочные кормовые деньги я и прошу мне выдать.

— Здравствуйте! — повысил голос и сильно покраснел Генкель, поднимая выше, делая заметнее для Ливенцева свою тяжелую руку.

И Ливенцев быстро спрятал свою правую руку за спину и сказал, точно не слышал:

— Сколько именно этих кормовых денег приходится на каждого нижнего чина — этого мне не передавал командир дружины…

— Здравствуйте же! — закричал Генкель, совершенно багровея и поднося руку к самому почти лицу Ливенцева, так что, отступая на шаг, прапорщик сказал подполковнику:

— Я пришел к вам по делу службы, насчет кормовых денег, но подавать вам руку я не же-ла-ю!

Человек пятнадцать писарей было в это время в канцелярии, кроме казначея Аврамиди, и как-то случилось так, что они не сидели уж на своих местах, а стояли, пораженно следя за бурной сценой, так неожиданно разыгравшейся перед ними.

— А-а! Вы не желаете! Хорошо! Вы арестованы! — совершенно вне себя кричал Генкель.

— Аресто-вать меня не имеете вы права! — крикнул, начиная уже тоже дрожать от волнения, Ливенцев.

— Нет-с! Имею! Имею право! Имею… И вы… вы арестованы! — кричал Генкель, задыхаясь.

— Только командир дружины имеет такое право, а не вы! — кричал Ливенцев.

— Я заменяю командира дружины в его отсутствии! Я!.. Вы арестованы! Ни с места!

И, крича это, Генкель метался по канцелярии, с бумагами в левой руке, как-то полусогнувшись и растопыря зад. Ливенцев, следя за ним, прежде всего был удивлен тем, что он мечется так совершенно впустую, непостижимо зачем, поэтому он ничего не отвечал уже Генкелю; казалось ему, что этого багрового сейчас вот разобьет паралич, и он уже начал заранее обвинять себя в его преждевременной смерти, но Генкель закричал вдруг писарям:

— Шашку мою сюда!

Этот грозный окрик заставил Ливенцева положить руку на эфес своей шашки и приготовиться мгновенно выхватить ее из ножен в случае нападения.

Писаря шумно кинулись вперебой снимать с вешалки шашку Генкеля и помогать ему подсовывать под погон и застегивать ремни портупеи, а Генкель кричал так же неистово-командно:

— Шинель!

Ливенцев стоял и смотрел, теперь уж совершенно не понимая, что намерен предпринять Генкель.

— Фу-раж-ку! — прохрипел тот, когда помогли ему писаря натянуть шинель.

И, укрепив фуражку на голубой голове, обернулся он к Ливенцеву:

— Теперь пойдемте!

— Ку-да это «пойдемте»? — очень удивился Ливенцев.

— Куда? Вы хотите знать, куда?.. К командиру бригады!

— Зачем это к командиру бригады?

— Зачем?.. Затем, чтобы он вам объяснил… внушил вам!.. Извольте идти со мной! Вы арестованы!

— Я нисколько не арестован! Вы мне не начальник, чтобы меня арестовать! И порете вы ерунду и чушь! — закричал Ливенцев. — Но к командиру бригады я все-таки пойду, чтобы спросить его наконец, знает ли он, что вы из себя представляете!