Чтение онлайн

— С радостью, — ответил я.

— Ну и отлично. Тогда давайте считать, что это… э… решено, — заключил мистер Эбни.

Повисла пауза. Мой собеседник начал чуть беспокойно поигрывать пепельницей. Я недоумевал, в чем дело. А потом меня осенило. Мы подошли к низменному — нам предстояло обсудить условия.

Поняв это, я сообразил, как смогу бросить еще одну подачку своей требовательной совести. В конце концов, всё дело упиралось в твердые деньги. Похитив Огдена, я лишу мистера Эбни денег, но, выплатив вознаграждение, верну их.

Я быстренько прикинул: сейчас Огдену около тринадцати лет. Возрастной предел в приготовительной школе приблизительно до пятнадцати. В любом случае пестовать его «Сэнстед Хаус» мог только один год. О гонораре мистера Эбни придется догадываться. Для гарантии я определил сумму по максимуму и, сразу переходя к сути, назвал цифру.

Она оказалась вполне удовлетворительной. Моя мысленная арифметика была достойна похвалы. Мистер Эбни просиял. За чаем с пышками мы с ним подружились. Я и вообразить не мог, что существует столько теорий преподавания, сколько я услышал за эти полчаса.

Распрощались мы у парадной двери клуба. Эбни сиял благостной улыбкой с крыльца.

— До свидания, мистер Бернс, до свидания. Встретимся при… э… Филиппах. [3]

Добравшись домой, я вызвал звонком Смита.

— Смит, — сказал я, — завтра вы первым делом купите для меня кое-какие книги. Названия лучше записать.

Слуга послюнил карандаш.

— Латинская грамматика.

— Да, сэр.

— Греческая грамматика.

— Да, сэр.

— «Легкие переложения в прозе» Бродли Арнольда.

— Да, сэр.

— И «Галльская война» Цезаря.

— Не уловил имя, сэр.

— Це-зарь.

— Спасибо, сэр. Что-нибудь еще?

— Нет, это всё.

— Хорошо, сэр.

И он бочком удалился из комнаты.

Слава Богу, Смит всегда считал меня сумасшедшим, а потому никаким моим просьбам не удивляется.

«Сэнстед Хаус» был внушительным строением в георгианском стиле. Квадратный дом стоял посередине участка в девять акров. Как я узнал, прежде дом был частным владением и принадлежал семье по фамилии Бун. В свои ранние дни поместье было обширным, но течение лет внесло перемены в жизнь Бунов. Из-за денежных потерь им пришлось продать часть земли. Появились новые дороги, отрезая порции от участка. Новые способы путешествий увлекли членов семьи из дома. Прежняя устоявшаяся жизнь деревни тоже переменилась, и в конце концов последний из Бунов пришел к заключению, что содержать такой большой и дорогой дом не стоит.

Превращение дома в школу было естественным. Для обычного покупателя он был слишком велик, а поместье, уменьшившись в размерах, стало неподходящим для богачей. Полковник Бун был рад продать дом мистеру Эбни, и школа начала свое существование.

Для школы здесь имелись все необходимые условия. Дом стоял на отшибе. Деревня находилась в двух милях от его ворот. Неподалеку море. Площадка для игры в крикет, поле для футбола, а внутри дома — множество комнат самых разных размеров, подходящих и для классов, и для спален.

Когда я приехал туда, помимо мистера Эбни, меня самого, еще одного учителя по имени Глоссоп и домоправительницы в доме жили 24 мальчика, дворецкий, кухарка, слуга на все руки и две служанки, одна помогала на кухне, вторая прислуживала за столом. В общем, настоящая маленькая колония, отрезанная от внешнего мира.

Кроме мистера Эбни и Глоссопа, унылого, нервного и манерного человека, я перекинулся словом в мой первый вечер с Уайтом, дворецким. Есть люди, которые нравятся с первого взгляда. Уайт был таким. Даже для дворецкого он обладал поразительно приятными манерами, но у него не было суровой холодности, какую я замечал у его коллег.

Он помог мне распаковать вещи, а между делом мы болтали. Был он среднего роста, плотный и мускулистый, и двигался с прытью, не свойственной дворецким. Из некоторых оброненных им замечаний я сделал вывод, что он много путешествовал. В общем, Уайт заинтересовал меня. У него было чувство юмора, а те полчаса, что я провел с Глоссопом, заставили меня ценить юмор. Я выяснил, что он, как и я, тут новичок. Его предшественник неожиданно уволился летом, и Уайт нанялся на работу приблизительно в одно время со мной. Мы согласились, что местечко симпатичное. Уайт, как я понял, считал уединенность плюсом. Ему не очень нравилось деревенское общество.

На следующее утро в восемь часов началась моя работа. В первый же день все мои представления об учителе частной школы перевернулись. До сих пор я считал, что время эти учителя проводят играючи. Но я смотрел со стороны. Мое мнение складывалось из наблюдений, сделанных в моей частной школе, когда учителя принадлежали к касте, вызывающей зависть. Им завидовали все — спать они ложились, когда хотели, не делали уроков, их не могли высечь тростью. Тогда мне представлялось, что эти три фактора, в особенности последний, — чудесный фундамент для Идеальной Жизни.

Я не пробыл в «Сэнстед Хаусе» и двух дней, как в душу мне начали заползать сомнения. Мальчик, видящий, что учитель стоит и ничего не делает (как заманчиво!), не подозревает, что на самом деле бедолага поставлен в крайне тяжелые рамки. Он выполняет обязанности учителя, а выполнять их обязанности нелегко, особенно человеку вроде меня, который до сей поры жил привольно и беззаботно, защищенный от мелких неурядиц существенным доходом.

«Сэнстед Хаус» открыл мне глаза. Он меня ошеломил. Он показал мне, как часто я проявляю мягкость и неумелость, сам того не сознавая. Наверное, другие профессии требуют еше более мощного выплеска энергии, но для человека с частным доходом, который неспешно прогуливался по жизни, учительство — достаточно крепкая встряска. Она была нужна мне, и я её получил. Мне даже показалось, что мистер Эбни, интуитивно поняв, как благотворно подействует на мою душу жесткая дисциплина работы, по доброте своей предоставил мне полную возможность выполнять не только мои обязанности, но и большую часть своих. Потом я разговаривал с другими учителями и пришел к выводу, что директора частных школ делятся на две категории — трудяги и любители поездок в Лондон. Мистер Эбни принадлежал к последней. Мало того, сомневаюсь, что на всех просторах Южной Англии отыщется другой, более яркий представитель этой категории. Лондон притягивал его, точно магнит.

После завтрака он отводил меня в сторонку. Разговор катился всегда по одной колее:

— Э… мистер Бернс…

Я (боязливо чуя беду, как дикий зверь, пойманный в капкан, чует приближение охотника, пробирающегося лесом):

— Э…да?

— Боюсь, мне придется сегодня съездить в Лондон. Я получил важное письмо от… — и он называл имя какого-то родителя или потенциального родителя (под потенциальным я имею в виду такого, кто подумывал прислать к нам сына. У вас может быть хоть двадцать детей, и все же, если вы не отдаете их в его школу, директор не удостоит вас титула «родитель»).

Затем следовало:

— Он пожелал… э… увидеться со мной. (Или, если родитель уже получил свой титул, «Он желает обговорить кое-что со мной». Различие почти неприметное, но он всегда упирал на него.)

Вскоре такси увозило его по длинной дороге, и начиналась моя работа, а вместе с ней — и самодисциплина души, про которую я упоминал.

«Выполнение обязанностей» требует от человека немалых усилий. Приходилось отвечать на вопросы, разнимать драки, останавливать старших мальчиков, чтобы не мучили младших, останавливать младших, чтобы те не мучили самых маленьких, предотвращать швыряние камнями и ходьбу по мокрой траве, следить, чтобы не донимали кухарку, не дразнили собак, не производили слишком громкого шума. А заодно — препятствовать всем формам харакири: лазанию по деревьям, по водосточным трубам, свисанию из окон, катанию по перилам, глотанию карандашей и выпиванию чернил на спор («а тебе слабо.»).