Чтение онлайн

Попутчик этот был вульгарным до крайности (красный жилет, бурые ботинки, черный котелок) и, казалось бы, у них мало общего. Фредди все время молчал, коротышка болтал без умолку. Только через час без малого он стал кивать, потом — захрапел, предоставив страдальцу возможность подумать.

Мысли, надо сказать, становились все неприятней. Какая-то странная телеграмма, ничего не поймешь! Можно представить себе что угодно.

Вот к примеру: «Все пропало». Что это значит? Сокрушаясь о скаредности, побудившей Аннабеллу загнать сообщение в пять слов, он жалел, что она не решилась потратить хоть на два пенса больше.

Одно было ясно: это связано с недавним посетителем. Сквозь загадочные слова виднелась рука фокусника, и Фредди сокрушался о том, что недооценил противника.

Когда он добрался до обиталища подагриков, нервы его были на пределе. Нажимая на звонок, он трепетал, как желе перед сидящим на диете, и даже вид Аннабеллы, открывшей дверь, его не утешил. Она и сама трепетала.

— О, Фредди! — вскричала она. — Какой ужас!

— Рэкстроу? — догадался Фредди.

— Да, — отвечала она. — Откуда ты его знаешь?

— Он у меня был и грозился, — объяснил Фредди. — Почему ты мне не сказала, что обручена с этим субъектом?

— Я не думала, что тебе интересно. Так, девичья причуда.

— Да? Ты его не любила?

— Ну, что ты! Знаешь, когда тебя пилят пополам, не захочешь, а увлечешься, но когда я встретила тебя…

— Молодец, — сказал Фредди, поцеловал ее и услышал какой-то стук. — Что это? — спросил он.

Аннабелла стиснула руки.

— Это он! Мортимер.

— Значит, он здесь?

— Да. Приехал в четверть второго. Я заперла его в кладовке.

— Зачем?

— Чтобы он не пошел в этот зал.

— А почему ему туда не пойти?

— Потому что сэр Эйлмер слушает там музыку. Если они встретятся, мы пропали. У Мортимера страшный план.

Фредди так и знал. Он бодрился, как мог, но знал, что у Рэкстроу — страшный план. А чего еще ждать от такого типа?

— Что он собирается сделать? Она заломила руки.

— Познакомить сэра Эйлмера с моим дядей Джо. Представляешь, послал телеграмму, чтобы ехал сюда!

Фредди не видел, что тут страшного.

— Ну, понимаешь, — сказала Аннабелла, — он хочет нас разлучить. Он знает, что твой дядя не разрешит тебе на мне жениться, когда увидит моего.

Фредди все понял. Да, план достоин субъекта, который кладет туза в колоду, тасует ее три раза и вынимает его из лимона.

— А что, твой дядя так ужасен? — спросил он.

— Суди сам, — просто ответила она и дрожащей рукой протянула ему фотографию. — Вот он, при всех регалиях своей ложи. Дядя Джо — верховный Барвинок в мистическом ордене Благородных отродий.

Фредди взглянул и вскрикнул. Аннабелла кивнула.

— Вот, — печально сказала она, — так почти все. Одна надежда, вдруг он не приедет.

— Он здесь! — задохнулся Фредди. — Мы вместе ехали.

— Нет, правда?

— Еще какая! Я думаю, он в зале.

— А Мортимер скоро вырвется, дверь не очень крепкая. Что делать?

— Остается одно. У меня тут бумага…

— Сейчас не время писать.

— Нет, это документ, дядя должен его подмахнуть. Если я побегу в зал, может, успею.

— Тогда беги! — воскликнула она.

— Бегу, — сообщил Фредди, поцеловал ее, схватил шляпу и унесся, словно кролик.

Если вы хотите быстро добежать от обители подагриков до Зала (путь идет по Малой Склерозной), вам не до раздумий, но Фредди думать удалось, и так, что это его только подогнало. Вряд ли он бежал бы быстрее, играй он в фильме, где его преследует полиция.

Спешил он не зря. Аннабелла резонно решила, что его дядя не согласится на брак, увидев такого человека, как Джо. Один взгляд — и гордый баронет наложит свое вето.

Последний рывок перенес пыхтящего Фредди в круглый зал, где собираются сливки Дройтгейта, чтобы послушать музыку. Увидев в дальнем углу сэра Эйлмера, он кинулся к нему.

— Опять ты! — воскликнул дядя. Фредди только кивнул.

— Не пыхти и садись, — сказал сэр Эйлмер. — Сейчас будет «Поэт и пастушка».

Фредди перевел дух.

— Дядя, — начал он, но было поздно. Дирижер поднял палочку и дядино лицо стало таким, каким бывают лица на курортных концертах.

— Ш-ш… — прошипел сэр Эйлмер.

Из несчитанных миллионов тех, кто слушал «Поэта и пастушку», мало кто выражал такое нетерпение, как Фредди. Время летело. Каждая секунда была на счету; а оркестр играл, словно у него других дел не было. Последний из Фит-чей еле-еле дождался финального «ум-па-па».

— Дядя! — вскричал он, когда затихло эхо.

— Ш-ш, — отвечал сэр Эйлмер, и Фредди с удивлением заметил, что будут играть еще.

Из всех бесчисленных людей, год за годом слушавших увертюру к «Раймонде», никто не терзался так, как наш герой. Страдал он страшно и, на нервной почве, вынул из кармана документ, равно как и ручку. Удивлялся он тому, как успевают сыграть саму «Раймонду», если у нее такая увертюра. Наверное, укладываются в те пять минут, когда публика спешит в гардероб.

Но все на свете кончается, даже увертюра к «Раймонде». Самые усталые реки, и те доходят до моря. [48] Словом, затихли последние ноты, а дирижер раскланивался и улыбался, полагая, как они все, что аплодисменты причитаются ему, а не замученному оркестру.

— Дядя, — сказал Фредди Фитч-Фитч, — можно тебя на минуточку? Вот бумага…

Сэр Эйлмер на нее покосился.

— Какая еще бумага?

— Которую ты собирался подписать.

— Ах, эта! — произнес умягченный дядя. — Да-да, конечно. Сейчас, сейчас. Давай…

Он не договорил, и Фредди увидел, что он глядит на изысканного седого джентльмена, проходящего мимо.

— Добрый день, Рамбелоу, — сказал он как-то слишком угодливо. Мало того, он шаркнул ногой и стиснул руки. Седой джентльмен обернулся и поднял серебристую бровь.

— А, Бастабл!.. — снисходительно бросил он.

Самый тупой человек заметил бы, что он высокомерен. Сэр Эйлмер густо покраснел и пробормотал что-то вроде: «Надеюсь, вам сегодня получше».

— Похуже, — отвечал его собеседник. — Значительно хуже. Врачи не знают, что делать. Да, сложнейший случай, — он помолчал и едко усмехнулся. — А как ваша подагра, милейший? Подагра! Ха-ха!