Том 2. Белая гвардия
Шрифт:
«Письмо из-за границы… Только возьмешь в руки конверт, а уже знаешь, что там такое». — Ср.: «Письма заграничные… Содержание их мне известно до вскрытия конвертов…» (Из письма Булгакова П.С.Попову, 8 июня 1932 г.).
…а глаза из голубых превратились в черные. — Далее в гранках:
«В общем это бывало с доктором Турбиным редко, в общем он был человек мягкий, совершенно излишне мягкий».
…отчаянный марш «Двуглавый Орел». — Далее в гранках:
«…и слышался топот ног. Потом долетел взрыв смеха.
— Я на службу поступлю, — растерянно бормотала Елена, давясь слезами.
— А ну тебя со службой, — сипло шептал Турбин».
— Пожалуйте, — сказал Турбин. — Далее в гранках перед этим:
«Деньги. Черт возьми, практика лопнула. Позвольте. Звонок. Ну-ка, Никол. Открывай.
Первый пациент появился 30-го января вечером, часов около шести. Вежливо приподняв шапку Николке, он поднялся с ним вместе по лестнице, в передней снял пальто с козьим мехом и попал в гостиную. Обитатели квартиры сошлись в столовой и повели тихую беседу, как всегда бывало, когда Алексей начинал принимать».
…вгляделся в зрачки… — В гранках: «…впился в зрачки…»
…отозвался Турбин… — В гранках: «…осторожно перебил Турбин…»
А в вашем состоянии это вредно. — В гранках: «…это будет безусловно вредно».
— Вы перестаньте увлекаться… — В гранках перед этим: «— Вот видите, дермографизм у вас есть».
…с глазами змеи и с черными баками. — В гранках далее:
«— Как вы говорите? С черными баками? А скажите, пожалуйста, где он живет?
— Он уехал в царство антихриста, чтобы подать сигнал…»
Но все-таки так нельзя… — В гранках далее:
«…Баки… Вот что…
Atton. bromat. Kat. bromat.
Natr. bromat».
…Какой он из себя… этот ваш предтеча? — В корректуре далее:
«— Он черный…
— Молодой?
— Да, он молодой».
…и виден над полями лик сатаны и идущего за ним. — В гранках отсутствует «…и идущего за ним».
— Серьезно вам говорю… — В гранках перед этим: «— Ну, батюшка, серьезно…»
Сколько, доктор, вы берете… — В гранках перед этим: «Вы не думайте. Сколько…»
Беру я за курс, как все. — В корректуре: «Беру я 400 за первый курс, который продолжается около полутора месяцев. Если будете…»
«Нет… но свихнется». — В гранках далее: «… — тогда можете меньше оставить».
— Нет, доктор, найдутся. — В гранках: «— Нет, доктор, зачем же».
Анюта, выпусти, пожалуйста… — В гранках: «…Никол, будь добр, выпусти».
Открыв рты, Шервинского слушали… — В гранках перед этим:
«Однажды вечером Шервинский вдохновенно поднял руку и молвил:
— Ну-с? Здорово? И когда стали их поднимать, оказалось, что на папахах у них красные звезды…»
Прут, как саранча, из-за Днепра. — В гранках: «Прут, как саранча, так и лезут. Первую дивизию Петлюрину побили к чертям».
Пан куренный в ослепительном свете фонаря… — Ср. с рассказом «В ночь на 3-е число» (Из романа «Алый мах»).
…таперича наши идут. Троцкий, Луначарский и прочие… — Этот фрагмент текста, разумеется, при подготовке к публикации рассказа «В ночь на 3-е число» был исключен.
Надвигается новое, совершенно неизведанное. Страшное. Тихонько, господа, тихонечко… Эх… Эх… — Убедившись в полной невозможности создания второй части романа, рассказывающей о жизни Турбиных в период господства большевиков в Киеве с февраля 1919 г., Булгаков лишь намеками обозначает этот тяжкий период.
…пришла чрезвычайная комиссия по его, турбинскую, душу… Че-ка — страшнее всего на свете. — Булгаковы в течение десятков лет не обронили ни единого слова об этом жутком периоде своей жизни в Киеве. Известно лишь, что Михаил с братьями некоторое время спасался в лесах… О кровавых злодеяниях киевской ЧК в тот период см., например: «Воспоминания… князя Н. Д. Жевахова». Т. 2 // Новый сад, 1928; Шульгин В. В. «Что нам в них не нравится…». Париж, 1929.
Да ведь тот был петлюровец, а эти чекисты-большевики?! Ведь они же враги?.. Неужели же теперь они соединились? — Конечно, этот фрагмент текста не мог появиться в то время в печати. Видимо, к счастью для Булгакова. Ибо после выхода романа в свет в шквале «критики» явно просматривалась тенденция доказать, что в лице петлюровцев писатель показал большевиков.
…с такими свиньями никаких революций производить нельзя… — Ср.: «…яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране…» (Из письма правительству, 28 марта 1930 г.).
Дни Турбиных*
Впервые опубликована на русском языке в сборнике: Булгаков М. Дни Турбиных. Последние дни (А. С. Пушкин). М.: Искусство, 1955.
Печатается по указанному изданию.
Рукописное наследие Булгакова 1920-х гг. оказалось крайне скудным: большая часть его сочинений этого времени сохранилась в печатном или машинописном (пьесы) виде. Видимо, сам писатель, находясь в трудных условиях, не придавал большого значения своим черновым автографам, а Е. С. Булгаковой, благоговейно относившейся к рукописям писателя и стремившейся сохранить каждую его строчку, рядом с ним не было. Поэтому зачастую возникают трудности при восстановлении истории написания сочинений 1920-х гг. Пьеса «Дни Турбиных» («Белая гвардия») не является в этом смысле исключением: черновые автографы не сохранились. Но сохранились три ее машинописные редакции. Именно о трех редакциях пьесы говорил и сам автор в беседе с П. С. Поповым, который зафиксировал содержание этой и других бесед документально. Так вот, Булгаков отмечал, что «у пьесы три редакции. Вторая редакция наиболее близка первой; третья наиболее отличается» (ОР РГБ, ф. 218, № 1269, ед. хр. 6, л. 1, 3). Запомним эти авторские указания и перейдем к краткой истории написания пьесы.
То, как возник замысел пьесы, Булгаков превосходно изобразил в «Записках покойника». Мы приведем лишь некоторые строки из этого текста.
«Вьюга разбудила меня однажды. Вьюжный был март и бушевал, хотя и шел уже к концу. И опять… я проснулся в слезах!.. И опять те же люди, и опять дальний город, и бок рояля, и выстрелы, и еще какой-то поверженный на снегу.
Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моей келье. Ясно было, что с ними так не разойтись. Но что же делать с ними?
Первое время я просто беседовал с ними, и все-таки книжку романа мне пришлось извлечь из ящика. Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра… Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу… А как бы фиксировать эти фигурки?.. И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать… Стало быть, я и пишу: картинка первая… Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу. В апреле месяце, когда исчез снег со двора, первая картинка была разработана… В конце апреля и пришло письмо Ильчина…»