Чтение онлайн

— Довольно. Я сыт, — оборвал Рубцевич Степана Прокофьевича. — Все фантазии вон!

— Не согласен.

— Назад мы не пойдем, — добавила Домна Борисовна.

— Тогда, значит, в сторону! У вас есть машинистка? Позовите! — Рубцевич достал из портфеля лист бумаги и начал размашисто, крупно писать.

…Сидели по разным углам, молча и так тихо, что на весь довольно большой кабинет был слышен скрип пера, которым сердито водил Рубцевич. Степан Прокофьевич, закрыв глаза, чтобы оградить внимание от всего постороннего, еще раз проверял свои намерения и поступки самой придирчивой критикой. Орешков старался не шевелиться, как можно осторожней дышать и ничего не думать: все это причиняло боль сердцу. Домна Борисовна, догадываясь, что Рубцевич готовит Лутонину отставку, обдумывала, как защитить его. Не будет Лутонина — прощайся с орошением, с лесами, садами, с мечтами. Кроме него, в заводе нет человека, который бы поднял такую ношу.

Но вот скрип пера затих. Рубцевич проглядел написанное, затем сказал:

— Прошу внимания! — и прочитал: — «Директора конного завода С. П. Лутонина отстранить от работы за срыв посевной, потраву покосов, нарушение финансовой дисциплины и произвольную расстановку рабочей силы.

Аннулировать договор, заключенный с Опытной станцией, как не отвечающий интересам завода.

Орешкова П. М. временно назначить директором».

В изумлении, позабыв о сердце, Павел Мироныч поднялся с неожиданной прытью, но тут сердце вмешалось, и, схватясь одной рукой за грудь, другой за спинку стула, он медленно, неловко опустился обратно.

К нему подсела Домна Борисовна:

— Плохо?

— Какой же я директор… — проворчал он с горечью. — Вот получился бенефис.

— Со-гла-шай-тесь, — прошептала она значительно.

— «Товарищу Орешкову приказываю, — продолжал Рубцевич, — немедленно возобновить сев, ликвидировать все неплановые мероприятия, обеспечить завод сенокосами, упорядочить расстановку кадров».

Лутонин дослушал приказ стоя, готовый уйти, и, когда Рубцевич умолк, спросил его:

— Больше меня ничего не касается?

— Если вы остаетесь при своем мнении.

— Остаюсь! — И ушел.

— Степан Прокофьевич! — окликнула Домна Борисовна. — У меня к вам груда дел. Где искать вас?

— Дома.

Но, не заходя домой, Лутонин оседлал Кондора и уехал в степь.

Рубцевич нетерпеливо расхаживал между столом и дверью: ему надо было и хотелось поскорей уехать. За дверью, которая отделяла кабинет от секретарской, слышался неуверенный, перебойный стук пишущей машинки.

Домна Борисовна глядела в окно на поселок, где, клубя пыль, расходилось по домам стадо, ковыляли с речки гуси, утки, зажигались первые вечерние огни. Глядела и ничего не видела: горой свалилась на нее забота. И куда кинуться — не знала. Надо на строительство, пока не поднялась там паника, но нельзя оставить Орешкова: он может отказаться от директорства, и тогда все пропало.

Пришла Иртэн. Рубцевич знал о ней немного, только от Застрехи, и все недоброе. И сама она, явившаяся прямо с поля, запыленная, с грязноватыми руками, уже напуганная увольнением Лутонина, как бы виноватая в чем-то, произвела невыгодное впечатление. Он принял ее подозрительно и недружелюбно, на приветствие ответил ленивым кивком головы, сесть не предложил и разговор повел, как с обвиняемой:

— Зовут? Образование? Должность? Что делаете?

Иртэн начала перечислять: огород, лесонасаждение.

— Это бирюльки. Где сев? Кругом творятся подсудные дела, а вы покрываете их, подплясываете. Для этого вас учили? Завод — не богадельня. — И, распахнув дверь в секретарскую, громко продиктовал: — «Практикантку Иртэн Инкижекову, занимающую должность агронома, как не обеспечившую выполнение посевного плана и вообще не отвечавшую своему назначению, с должности снять и за ненадобностью откомандировать обратно в техникум».

Когда он кончил диктовать и обернулся, Иртэн уже не было в кабинете. Домна Борисовна, торопливо стуча тяжелыми рабочими сапогами, вышла в коридор и крикнула:

— Иртэн… Ира… Ирочка… Подожди меня!

В ответ раздался только громкий хлоп закрывшейся наружной двери.

Еще было слышно злое, осиное — так казалось Домне Борисовне — жужжанье машины, увозившей Рубцевича, а в контору уже спешили по экстренному вызову члены партбюро: Хрунов, Тохпан, Урсанах. Когда собрались все, Домна Борисовна сказала:

— Садитесь, товарищи, сюда, ко мне, — и села к директорскому столу. — Павел Мироныч, занимайте ваш трон!

— Эх, гроб ты мой… — проворчал Орешков, грузно опускаясь в директорское кресло.

— Начнем, товарищи! — Домна Борисовна дрогнула плечами, точно вдруг обдало ее морозом.

— Без Степана Прокофьевича? — спросил Тохпан.

— Да.

— Почему?

— Сейчас скажу. — И Домна Борисовна зачитала вслух приказ Рубцевича.

— Дела-а… — раздумчиво проговорил Хрунов.

Урсанах попросил у Домны Борисовны приказ, чтобы удостовериться глазами, не обманул ли его старческий слух.

— И все равно надо позвать Степана Прокофьевича, — сказал Тохпан. — Он пока член бюро.

— Его не нашли. А ждать нельзя. Давайте будем решать…

— Что решать? Что мы можем? — перебил Домну Борисовну Орешков, без всякой надобности, единственно от волнения, сердито передвинул стекло, прикрывающее стол, и прибавил: — Все решено.

Это прозвучало, как «все погибло».

— Вы считаете, что советская власть и наша партия кончаются на Рубцевиче? — Домна Борисовна остановила на Орешкове строгий, ожидающий взгляд.

— Слушаю, Домнушка, слушаю.

— Бросаем или продолжаем стройку? Что делаем относительно Степана Прокофьевича и Иртэн?

Павел Мироныч грузно облокотился на стол и заговорил медленно, с остановками, точно каждое слово, прежде чем выговорить, нужно было найти, поймать.

— Ну-ну, скажем, бросили… А дальше? Первое… первое… — Он долго пригибал непослушный мизинец левой руки. — Заканчиваем сев. Второе… — начал загибать следующий палец. — Надо искать покосы. Ох, как нескладно получилось с покосами! Где теперь найдешь? Все разобраны. Но… но, скажем, нашли. Выкосили. А сено перевозить на чем?

— И думать смешно о перевозке. У нас всего три машины. — Хрунов махнул рукой в сторону Орешкова: — Перевозка — пустой разговор.

— Надо сделать тысячу рейсов, — добавил Тохпан. — Перевезем года через два.

— Тогда что же?.. Как в прошлом — перегонять скот? Но в прошлом мы кое-что накашивали дома. Нынче придется гнать все поголовье. Это невозможно! — Орешков низко, почти до стола склонил голову и долго качал ею. — Немыслимо! Недопустимо! Мы же всю Хакассию усеем косточками.

Тут Урсанах встал, протянул Орешкову руку и сказал: