Чтение онлайн

Когда лед начал выдерживать человека, ловушки расставили по местам. Сначала в кедровниках правого возвышенного берега — плашки и распорки на белок: белка первая поспевает для убоя; потом вдоль реки и около озер — пасти для песцов: песцы любят держаться у песчаных намывных холмов; в тальниках левого берега на оленьих тропах насторожили самострелы.

Ловушки развозили на нарте, впрягали собак, впрягались и сами.

С двадцатого октября началась охота. Ходили все, кроме Нельмы. В дневное время били зверя ружьями, в сумеречное осматривали пасти и ловушки, на ночь обыкновенно собирались домой. Уходить далеко не было смысла: светлое время было на исходе, в конце ноября начнется темная пора, и на целый месяц приостановится всякая охота. Это была малая охота, и звалась она «малая ходьба». После темной поры, в январе, начнется «большая ходьба», до весны.

И толк от «малой ходьбы» был невелик: на всю артель убили две сотни белок, шесть песцов, одну лису-сиводушку и одну росомаху.

С конца ноября перестало всходить солнце. Тьма ворвалась в избенку и плотной массой осела во всех углах, очаг не в силах был бороться с нею. Весь мир от земли до неба был заполнен непроглядным морозным туманом, где-то в небе, выше тумана, светили луна и звезды, играли северные сияния, но свет их доходил до земли измученным и бледным.

Иногда туман куда-то исчезал, земля и небо открывались во всей своей красоте. Небо непередаваемого цвета, где во что-то одно было слито и черное, и синее, и зеленое. Земля — белая, снежная, с зеленоватой тенью по снегу и с черными точками звериных следов. Почти всегда в эти часы возникали северные сияния, и одно никогда не повторяло другого, каждое играло и жило по-своему. Иногда перекидывалось через все небо, от горизонта до горизонта, желтой или оранжевой лентой, неширокой, как радуга. Но лента не красовалась, подобно радуге, неподвижно, а все время текла, будто перематывалась с катушки на катушку.

Иногда сияние подымалось разноцветными столбами, которые передвигались куда-то по краю неба.

Иногда повисало занавесом, сшитым из разных полос: снизу фиолетовая, потом красная, желтая, зеленая, синяя. Занавес качался, полосы набегали одна на другую, кидали на весь занавес то фиолетовый, то красный отсвет, — было все очень похоже на багровый с дымом пламень большого пожара, и земля в такие часы казалась зыбкой и текучей, и замороженные деревья тоже будто пускались в бег.

Люди старались жить, не отходя от избенки, еще в светлое время выложили у крылечка поленницу дров и большую груду льда на воду. Игарка делал нарту для весенней «большой ходьбы». Сень очищал от жира песцовые и беличьи шкурки, женщины шили, хлопотали у котлов. Кояр всем мешал, и в этом, как в деле, незаметно проходило для него время. И только Василий с Яртагином не знали, чем заполнить его.

Принести за день охапки три дров, накрошить льду ведра два — небольшое дело для молодого, сильного человека! Василий подстерегал каждый лунный час, надевал лыжи и уходил: наблюдал сияния, изучал звериные следы, просто слушал неведомо от чего возникающие звуки, — он уже без усилий любил эту землю.

Чтобы отвлечь Кояра от старших, занять чем-нибудь полезным, начал учить его грамоте. И все-таки не мог избыть время. Старался больше спать — не спалось, разговоры не клеились: все как будто было обговорено. Пробовал думать — не думалось; мечтать — не мечталось. Мечта и дума не хотели жить бесцельно. Сидел в углу и злобствовал: «Существует же такая пакость… время».

Но еще больше мучился маленький Яртагин: недавно вокруг него был огромный, яркий, ласковый мир, и вдруг куда-то исчез, осталась дымная, тесная избенка, где все ощупано, опробовано и надоело. Сначала Яртагин все ходил из угла в угол, заглядывал под лавки, шарил на полу. Он думал, что мир затаился где-нибудь тут: решил — как, бывало, мама — поиграть с ним в прятки.

Потом, когда в избенке мира не оказалось, Яртагин догадался, что спрятался он за дверь: выйти — и снова будут солнце, тепло, река, деревья, птицы, цветы и ягоды.

Он потребовал открыть дверь, бил кулачонками, ногами, пробовал головой.

— Там холодно. Там черный, страшный медведь. Ух, какой! Ты потерпи, медведь скоро уйдет, — уговаривала и пугала его Нельма, а мальчишка не понимал еще, что такое медведь и холод, не умел еще ждать и терпеть и не отходил от двери. Нельма посадила его в угол и загородила скамейкой. Как тоскующий узник к тюремной решетке, прижался малый лицом к скамейке, заплакал крупными, взрослыми слезами. Невозможно было устоять перед таким горем, и Нельма вынесла Яртагина погулять.

Но за дверью жил действительно кто-то черный и злой, он накинулся на Яртагина, истерзал ему нос и щеки, заполз под шубенку, в варежки, вцепился в ноги, в руки. Мальчишка заплакал горше прежнего. Вернулись в избенку.

Куда же все-таки девался мир и почему мама не хочет вернуть его? По своему краткому жизненному опыту Яртагин знал, что все идет от мамы, и не отставал от нее ни на шаг, тянул руки, хватал за платье, не умолкая бубнил: «Дай-дай-дай!»

В избенке все истерзались сердцем. Нельма начала впадать в столбняк, с ней говорят — она не слышит; из котла в огонь хлещет варево — она не видит. Игарка поугрюмел и окончательно затих, в затишье нарастала гроза; не раз молча, но с сердцем отбрасывал Игарка долото и рубанок.

Нельма думала — заболел мальчишка; Игарка думал — капризничает, и только Василий догадался, что беда у них с Яртагином общая: нельзя не жить живому. Он решил вспомнить свое прежнее мастерство, выбрал из дров ровненькое поленце, наточил нож и, пока утомленный Яртагин спал, нарезал игрушек, расставил их по углам. Игарку с Нельмой отослал к Сеню в пристрой.

Проснулся Яртагин и начал звать маму.

— Она здесь. Давай поищем, — сказал Василий.

Оба полезли за очаг и нашли там в углу оленя. Был он из дерева, но как настоящий: и рога, и ноги, и коротенький хвостик.

Пошли искать дальше и в другом углу нашли деревянную собаку и нарту.

— Ну, теперь мы догоним нашу маму.

Василий запрягал оленя в парту, а Яртагин хлопал в ладоши. Запрягли и поехали под стол, под лавку и еще поймали двух оленей. Припрягли и этих, поехали на тройке. Но мама, заслышав веселый шум, пришла сама. Умную, добрую маму решили «покатать», а потом катали Игарку, Кояра, Сеня и его женку, работали вплоть до вечера. Когда олени устали, Яртагин перенес их в постель и сам заснул рядом с ними.

На другой день катались на лодке: нашли ее утром у Яртагина в постели, потом ходили на охоту, били песцов и лис, сдали Ландуру, и страшный Ландур увез их на своем пароходе в город.

Почти два месяца полярной ночи, не заходя, светило Яртагину и Василию воображаемое солнце, шумела, плескалась и возила их воображаемая река, от воображаемых выстрелов падали и умирали воображаемые звери. Немало подлинных, невымышленных радостей открыл Василий в этом выдуманном мире, они спасли его от тоски и от гнета пустого, ненужного времени, а Яртагин жил, горевал и радовался в нем, как в настоящем, и не сразу заметил, когда нашелся живой похищенный мир, с живым солнцем, с живыми деревьями, птицами и рекой, — а заметив, не изумился, точно всегда был в нем.

В конце января с приходом солнца собрались на «большую ходьбу». Но тут явился и задержал вестовой из Туруханска. Он оповещал население, что едет сам пристав, сгонял подводы, заставлял скоблить избенки, прятать больных, проверял ссыльных, на местах ли, как настроены, не готовят ли жалоб и неприятностей властелину.

Был это тот самый полицейский, что доставил Василия к Игарке; теперь он вел себя тихо, учтиво, как хороший знакомый, крепко помнил: обидишь, обозлишь кого — не пригонят подвод, плохо накормят властелина, пожалуются, и полетишь из Туруханской благодати в какую-нибудь голодную Тверь. Вот проедет сам, тогда все можно.