Чтение онлайн

— Подводят ваши хваленые работнички, подводят, — выговаривал он Мише Кокову при каждой встрече и ругал себя, что слишком понадеялся на ветры.

— Не подведут, — уверял Миша. — Главный работник не приходил еще.

— А что сделает он! Брать-то нечего. Кругом чисто.

— Най-де-ет.

Ездили на колесах. Промерзлая земля гудела под ними, как мост.

В конце февраля к Степану Прокофьевичу приехал Урсанах и сказал, что все табуны он наладил в затишки, что там нужно увеличить запасы корма: надвигается сильный буран.

— Откуда такие вести?

Старик закурил свою большую, с длинным изогнутым чубуком трубку:

— Слушай!

Степан Прокофьевич склонился к трубке так близко, чтобы только не обжечь ухо; трубка сипела вроде простуженного носа, — и посмеялся:

— Ее уже продуло. Она уже схватила насморк.

Но Урсанах повторил еще серьезней, что идет буран; кроме трубки, его предсказывают и кони: в холод они сильней бегают, играют, перед потеплением ложатся, и вот сегодня на утренней зорьке — все табуны лежали наповал; будет резкое потепление, возможно — мокрый снег, даже дождь, а потом надо ждать снова холод и гололедицу.

Степан Прокофьевич позвонил на Опытную станцию, где была и метеорологическая служба; оттуда дали такое же предсказание, добавив к нему, что ветер ожидается ураганный.

В затишки отправились машины и конские обозы с кормом. Немного погодя на соседних холмах появился небольшой белесый вихорек: забежав в Главный стан, он поиграл с деревьями в парке, сорвал с крыш несколько дранок, хлопнул открытыми воротами гаража и, мотаясь меж курганов, умчался к другим холмам. За ним появилась уже стайка таких вихорьков, а минут через пять бушевал во всей ярости и силе степной буран.

С первым порывом ветра большая группа всадников выехала из Главного стана в степь на помощь табунщикам. Едва они миновали околицу, поселок скрылся из виду. Позади, впереди, по сторонам и вверху кружилось и быстро летело холодное, больно секущее лица мутно-серой месиво из пыли и снега. Всадники видели только своих ближайших спутников.

Ехали гуськом. Впереди — Урсанах. Он огибал невидимые в буране камни и курганы, угадывая их по внятным только для него признакам, как по сипению трубки — погоду.

Одновременно с этой группой всадников выехала с Белого озера Аннычах. Мать, жалеючи, хотела удержать ее: только что вернулась, и снова в седло, теперь кони — не ее дело. Но девушка замахала руками, завертела головой:

— Замолчи! Мне стыдно слушать. В буран сидеть дома… Разве я стала не Аннычах? Не дочь Урсанаха?

Кто водил табуны, не усидит дома в буран. У Аннычах была еще и другая забота — кони, удирая от ветра, могут забежать на лесные полосы. Тогда от маленьких, мерзлых, ломких саженцев останется каша.

В то же самое время из тайников Каменной гривы вышли волки — три старых головореза. Вожаком была мстительная, не знающая в разбое ни страха, ни удержу волчица, что уводила Савраску. Она имела большие счеты с конным заводом: у нее перебили весь выводок, и самой Олько Чудогашев всадил пулю меж ребер.

Запахло табуном. Во тьме вечера и бурана волки подошли к нему незамеченными. Табун стоял в загоне, под охраной вооруженных табунщиков. Пробраться в загон не трудно сквозь неплотные стены из жердей и соломы, но там почти наверняка потеряешь свою шкуру. Волки, живущие вблизи конных заводов, хорошо знают, что ждет их при охоте на табуны. Обойдя вокруг загона, они пощелкали голодными зубами и побежали дальше.

Ветер снова донес конский запах. Под защитой холмов, шел к своему затишку табун трехгодовалых жеребчиков. Волки посмотрели на него издали и пропустили мимо; такие жеребчики — неутомимые крепыши, задиры, буяны, они способны одним ударом копыта раскроить голову матерому горлохвату.

Но вот нашлась и посильная добыча — табун маток с жеребятами-сосунками. Волки в каждом особом случае применяют и особый способ охоты: молодняк берут хитростью, взрослых коней — выдержкой, гонят до изнеможения; на этот раз они выбрали внезапный налет. Если кобылицы почуют опасность загодя, они столкают молодых в кучу, сами станут вокруг них цепью, головами в степь, — образуется многоголовое и многоногое чудовище. С какой стороны ни сунься к нему — везде ощеренные зубы и копыта, бьющие верней пули. Надо сделать в табуне панику, тогда он помчится, жеребята начнут отставать, табунщикам уже не успеть повсюду, и можно отбить какого-нибудь беззащитного.

Перед табуном в грязно-серой мгле вдруг сверкнули зеленые огоньки и раздался вой, непередаваемо жуткий для конского сердца. Табун вздрогнул и остановился. По всем правилам ему полагалось в следующий миг всплыть на дыбы, сделать стремительный поворот и бежать в противоположную сторону. Но случилось совсем другое; храбрец Савраска, шедший с матерью в голове табуна, с диким визгом длинными прыжками помчался на волков, за ним кинулась мать, потом и весь табун, привыкший всегда следовать примеру своих вожаков. Бросок был так быстр и неожидан, что из тройки только одна волчица успела повернуться и дать тягу, остальные же оказались под ногами у табуна. Убили их походя, некоторые из коней даже не заметили, почему случилась коротенькая заминка.

Олько Чудогашев, ехавший позади табуна как раз для того, чтобы неожиданно не напали волки, не расслышал воя, который отнесло ветром. Когда кони помчались, табунщик подумал, что случилась другая, не меньшая неприятность — табун, доведенный до отчаяния ветром, решил спасаться бегством. На его памяти не бывало этого, но старики знали немало случаев, когда кони, спасаясь от бурана, бежали до смерти.

Олько пустил Вороного в обход табуну, чтобы обогнать его, затем стать впереди и, постепенно сбавляя ход, перевести на шаг. Долго тянулся бешеный гон, медленно-медленно, по вершочку, выдвигался Вороной вперед.

В погоне за волчицей кони пробежали мимо своего затишка. Табунщики попробовали повернуть их назад, но те не пошли против ветра. Сдерживая табун, Олько беспрерывно сигналил красным фонариком. Эту сигнализацию, по образцу военной, ввел Степан Прокофьевич.

Огней в ночи было не мало: светили окна домиков при затишках, фонари, с которыми табунщики раздавали коням овес и сено, может быть, кто-то сигналил бедствие. Заметив еще новый огонек, Урсанах остановился, потом, когда всадники сгрудились вокруг него, разделил их на несколько групп и каждой указал особое направление. Сам же, взяв Степана Прокофьевича и Домну Борисовну, поехал на сигнал Олько Чудогашева.

Подоспели они в самый критический момент, когда продрогший на медленном ходу табун настойчиво порывался бежать. Олько видел, что скоро не помогут ни кнут, ни крики, ни прыть Вороного.

Приостановившись на миг, Урсанах сказал, чтобы Степан Прокофьевич с Домной Борисовной заняли места по краям табуна и не давали ему рассыпаться, затем подъехал к Чудогашеву, махнул ему рукой: вперед! — и поскакал сам. За ними хлынул табун.

С полкилометра мчались рысью. За это время кони согрелись и вошли в азарт. Наступила самая трудная часть маневра, задуманного Урсанахом, — направить коней против ветра, в затишек. Перейдя с рыси на галоп, чтобы усилить в табуне инерцию и азарт движения, Урсанах и Олько повели его по кругу, все сильней склоняя боком к ветру и наконец против ветра. Когда инерция и азарт погасли, табуну дали немного пробежать «за ветром», потом вновь повели кругом. На третьем круге табун увидел темные широкие полосы невысоких деревьев — свой затишек — и поскакал в него уже без подгона.