Чтение онлайн

Мишу давно подмывало слазить к кресту. Высота, на которой были колокола, стала привычной и уже не радовала. Но подниматься к кресту без дела запрещалось. За это ответил бы и сам Миша, и еще больше директор музея. И Миша придумал дело: укрепить на кресте красный флаг. Рассказал приятелям-комсомольцам. Им понравилось. В райкоме комсомола одобрили и поручили Мишо отыскать того, бывалого, человека.

— Это не его дело. Это наше комсомольское дело, — возразил Миша.

Решили поискать бывалого на таких делах комсомольца.

— Нечего искать, я полезу, — сказал Миша.

— А грохнешься… Кто отвечать будет?

— Я и отвечу.

— Мертвый-то. Довольно бузить, иди, иди, зубрить надо, скоро зачеты.

Был канун Первомая. Городок украшался к празднику. На фасадах домов укреплялись пятиконечные звезды, портреты, вывешивались флаги, ввинчивались разноцветные электрические лампочки. Народ гулял не в саду, как обычно, а по площади. Все задирали головы, оглядывали карнизы и крыши домов, и кто-то заметил, что над монастырем, на кресте колокольни, полощется огромный красный флаг, а по висячей лестнице спускается маленький человечек в голубой рубашке. Рубашку вырвало ветром из-под пояса и закинуло человеку на голову.

Горячие и любопытные кинулись с площади в монастырь, но спокойный, рассудительный милиционер остановил их. Все время, пока человек качался на висячей лестнице, милиционер стоял с поднятой рукой и напоминал:

— Тише, товарищи, тише! Спугнете — упадет.

Человек добрался до колоколов. Тогда милиционер опустил руку. Народ повалил к колокольне. С паперти весь посинелый вышел Миша Конев.

Его обступили приятели.

— Мишка, страшно? Чего посинел?..

— Холодно. — Миша передернул плечами. — У кого есть пиджачишко, дайте! Скорее, черти!..

Перед Октябрьским праздником, уже с разрешения райкома, Миша украсил колокольню пятиконечной звездой.

В техникуме он не доучился, перешел на курсы метеорологов.

«Ветерком занесло, ветерком», — обычно говорил Миша, когда спрашивали, как попал он в Игарку. Василия он звал дядей Васей, и постепенно от него пошло по всей Игарке: дядя Вася.

Через месяц пришел второй караван пароходов и барж, приехали новые люди. Старожилы вышли встречать новичков, кто ждал родных и знакомых, кто просто хотел поглядеть, с кем придется жить и работать.

Впереди взрослой толпы, в самой береговой хляби, и даже в воде, вытянувшись строем вдоль трапа, стояло десятка полтора ребятишек на ходулях. Они, чтобы не упасть, переминались с ноги на ногу, при этом невольно кланялись, многие из новичков принимали эти поклоны на свой счет, приподымали фуражки, шапки и тоже раскланивались.

— А ну, дяденька, поклонись еще! — кричали им ребятишки.

Неизвестно, кто вспомнил про ходули. А вспомнил кстати: через несколько дней все ребята — и мальчишки и девчонки — оказались на ходулях. На топкой игарской земле ходули надолго сделались у ребятишек самой приятной забавой.

И Мариша была около парохода. Она никого не ждала, утащили ее Миша Конев и дочь Наташа. Между Коневым и девочкой с первой же встречи установилась дружба, ей он понравился тем, что «у него все интересно и весело», а он вообще любил «водиться» с маленькими, в нем самом было еще много детского.

И тут они повеселились вволю. Как только всходил на трап новый человек, Миша придумывал ему какую-нибудь смешную кличку и шептал Наташе на ухо. Один и спереди, и сзади, и с боков был увешан котомками, сумками, и Миша сказал: «Это хлебопродукт». Женщину с большим мужским носом назвал Тавлинкой, гражданина в шляпе — Персонал.

Последним сошел Григорий Борденков.

— А этот, этот? — торопила Наташа, а Конев не мог отыскать в нем ничего забавного; лицо немножко монгольское, таких немало было в Игарке, и наряд обычный: сапоги, брезентовый плащ, серая кепка, на плече двустволка.

— Потом придумаю, — пообещал Конев.

Мариша сразу узнала Григория, но решила не встречаться с ним здесь, при людях. Толпа начала редеть. Конева с Наташей Мариша услала на пароход, сама пошла вслед за Григорием. Когда он оказался один, окликнула:

— Гриша, погоди меня!

Он продолжал идти: в голову не пришло, что зовут его, да еще Мариша. Как-то в письме он справлялся о ней у отца, но старик, недовольный, что сын не приезжал на побывку, ответил сердито: «Шманается где-то, вроде тебя». — И Григорий решил: отвстречались.

— От парохода бегу за тобой. Здравствуй! — Мариша догнала его, взяла за руку.

Он сначала, не разглядев, кто это, отдернул руку, потом схватил обе Маришины, стиснул.

— Вот встреча!

— Я ведь там, на берегу, видела. Ты куда?

— В контору, представляться начальству.

— Пойдем к нам, там и представишься. Начальство — Василий.

Василий узнал Григория, обрадовался.

— А я искать тебя думал. Ты у меня в синодик записан, — смеясь, поглядел на Маришу, — в оздравник.

«Синодиком» и «оздравником» Василий называл записную книжку. В конце той же книжки был «заупокойник». В «оздравник» заносил тех, кого надо было привлечь в Игарку, а в «заупокойник» — от кого избавиться. Пока что в «заупокойнике» стояло три человека. Они были законтрактованы в Красноярске, получили подъемные, суточные, а на пароход не явились: то ли замешкались, то ли уехали в другое место — опять контрактоваться, получать подъемные и суточные. Василий спросил Григория, кто теперь он, как с ученьем. Все было хорошо. Григорий окончил техникум и уже три года строил на золотых приисках по реке Вельмо; коммунист, послан в Игарку партией.

— Ладно. Сегодня отдыхай, завтра станешь на участок.

Василий проверил карманы поношенного френча, там ли синодик, карандаш, папиросы, спички, и ушел.

Пошли и Григорий с Маришей, сидеть да отдыхать ему надоело на пароходе, а ей надо было поискать Наташу.

— Опять, наверно, ускакала с Мишкой, на остров. Есть у нее тут дружок-непоседа.

Взяли лодку. Григорий работал веслами. Мариша, позабыв про руль, слушала, как пели на плоту. Накануне в протоку пришел первый плот, сейчас подводили его к берегу, на выгрузку. Пели протяжно, с повторами, точно песня была сложена на бесконечность, пели с особой, бурлацкой, ранней грустью. Мариша любила эти залетающие с плотов песни. В них всегда слышалось что-то знакомое — казалось, певала их сама, — и что-то нежное, колыбельное, как называла Мариша.

— Ты не знаешь, что они поют? — спросила Григория.

— Они ведь без слов больше. А слова любят озорные.

— А мотив, мотив какой! Все сердце переворачивает. Мать поет над ребенком, святой мотив… А слова, говоришь… Почему так странно?..

— Не знаю. — Григорий опустил весла. — В жизни много странного. Мне вот до сих пор странно, как ты уехала. Помнишь?

— Получила письмо — болен брат Веньямин.

— И выздоровел — не вернулась. За все годы не написала даже.

— Ну, прости. — Мариша склонилась за борт, опустила руку в воду. — Теплая какая!.. Она оттуда идет, из теплого.