Том 2. Новая анатомия
Шрифт:
В моём животе происходят ужасные схватки; тогда я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и напрягаю ноги.
Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая верхушка Буддийской пагоды, а вон показалось море.
Но тут я вскакиваю и, забыв всё вокруг, мелкими шажками бегу в уборную. Безумная волна качает и вертит моё сознание…
Поезд замедляет ход. Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу, боясь пошевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке из уборной.
— Скорее бы он трогался! Скорее бы он трогался!
Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения. О, эти минуты бывают столь же сладки, как мгновения любви!
Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует страшный упадок.
Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит, опять эта пытка!
Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает у меня на лбу, и лёгкий холодок порхает вокруг моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время стою, прижавшись головой к стене. Поезд идёт, и покачиванье вагона мне очень приятно.
Я собираю все свои силы и пошатываясь выхожу из уборной.
В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке, видно, слезли на Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему окошку.
И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемодана нигде нет.
Да, разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть!
Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами, и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала эмаль от раскалённой кастрюльки.
— Что же получилось? — спрашиваю я сам себя. — Ну кто теперь поверит, что я не убивал старуху? Меня сегодня же схватят, тут же или в городе на вокзале, как того гражданина, который шёл, опустив голову.
Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему Носу. Мелькают белые столбики, окружающие дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и иду к станционному павильону. До поезда, идущего в город, ещё полчаса.
Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда.
По земле ползёт большая зелёная гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю её пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну и в другую сторону.
Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине.
Я низко склоняю голову и негромко говорю:
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась.
Циклы и сборники
Измерение вещей
Ляполянов:
За вами есть один грешок: вы под пол прячете вершок, его лелеете как цветок, в случае опасности дуете в свисток.Друзья:
Нам вершок дороже глаза, наша мера он отсчета, он в пространстве наша база, мы бойцы прямых фигур. К мерам жидкости сыпучей прилагаем эталон, сыпем слез на землю кучи, измеряем лоб соседа (он же служит нам тетёркой), рассматривая форму следа, меру трогаем всей пятёркой. Любопытствуя больного тела жар — температуру, мы вершок ему приносим, из бульона варим куру.Ляполянов:
Но физики считают вершок устаревшей мерой. Значительно удобней измерять предметы саблей. Хорошо также измерять шагами.Профессор Гуриндурин.
Вы не правы, Ляполянов. Я сам представитель науки и знаю лучше тебя положение дел. Шагами измеряют пашни, а саблей тело человеческое, но вещи измеряют вилкой.Друзья:
Мы дети в науке, но любим вершок.Ляполянов:
Смерть отсталым измереньям! Смерть науки старожилам! Ветер круглым островам! Дюжий метр пополам!Плотник.
Ну нет, простите. Я знаю косую сажень и на все ваши выдумки мне плевать! Плевать, говорю, на вашу тетю науку. Потому как сажень есть косая инструмент и способна прилагаться где угодно хорошо; при постройке, скажем, дома сажень веса кирпичей, штукатурка, да солома, да тяжелый молоток.Профессор Гуриндурин:
Вот мы, глядя в потолок, рассуждаем над масштабом разных планов естества, переходящего из энергии в основную материю, под которой разумеем даже газ.Друзья:
Наша мера нами скрыта. Нам вершок дороже глаз.Ляполянов:
В самых маленьких частичках, в элементах, в ангелочках, в центре тел, в летящих ядрах, в натяженьи, в оболочках, в ямах душевной скуки, в пузырях логической науки — измеряются предметы клином, клювом и клыком.Профессор Гуриндурин:
Вы не правы, Ляполянов. Где же вы слыхали бредни, чтобы стул измерить клином, чтобы стол измерить клювом, чтобы ключ измерить лирой, чтобы дом запутать клятвой. Мы несем в науке метр, вы несете только саблю.Ляполянов:
Я теперь считаю так: меры нет. Вместо меры только мысли, заключенные в предмет. Все предметы оживают, бытие собой украшают.Друзья:
О, мы поняли! Но все же оставляем Вершок.Ляполянов:
Вы костецы.Профессор Гуриндурин:
Неучи и глупцы.Плотник:
Я порываю с вами дружбу.всё
17-21 октября 1929
Сабля