Чтение онлайн

– Как он плакал бедный Кар-Кар! Я думал, у него сердце разорвется! – закричал Вова Баринов, сам едва удерживая слезы.

– Бедный Кар-Кар! Ведь он, в сущности, добрый и никогда нас не наказывал. Не то что Жираф! – повторил еще печальнее Бобка Ящуйко.

– Право, мне жаль несчастного, – прошептал Арся Иванов чуть слышно.

– Что он сказал, Витик, по-немецки, когда уходил отсюда? – робко осведомился Миля Своин.

– Да, да, что он сказал, Витик? – так и кинулся к проказнику Антон Горский.

– Он сказал… он сказал… что мы самые бессердечные мальчики в мире… что мы оставили его без хлеба и… и… и что… что он не сможет теперь найти себе места, потому что не умеет говорить по-русски…

И Витик громко зарыдал.

Все стихло. Авдотья принесла самовар и снова унесла его, потому что пансионеры единогласно отказались от чая. Унесли и хлеб, и масло. Никому и в голову не приходило есть.

Вдруг в столовую ураганом ворвалась Женя. Ее хорошенькое личико было бледно. Серые глаза сумрачны и печальны. Она, видно, бежала со всех ног, потому что очень запыхалась и с трудом переводила дыхание.

– Рыцари! – закричала она своим звонким, теперь однако совсем не веселым голоском. – Я «оттуда»! Сейчас только… Слушайте… все узнала…

– Что ты узнала? Что? Что? – так и встрепенулись рыцари, в один миг повскакав со своих мест и окружая Женю. – Что ты узнала, Женя? Да говори же, говори скорее!

Женя обвела всех быстрым взглядом, потом вскочила на стул, оттуда на стол, с которого уже успели взять посуду и скатерть, и произнесла мрачным тоном:

– Кар-Кар уложил свой чемодан…

– Ах! – вырвалось из груди двадцати мальчиков.

Женя помолчала немножко и произнесла с расстановкой, как бы желая, чтобы слова ее произвели еще большее впечатление:

– Но Кар-Кар не уедет…

– Ах!..

Это «ах» было больше похоже на вздох облегчения и радости.

– Кар-Кар остается, – тем же мрачным тоном произнесла Женя. – Но уезжает… другой… уезжает отсюда совсем…

– Кто уезжает? Говори, Женя! – снова заволновались мальчики.

– Витик Зон, вот кто уезжает! – печально заключила девочка. – Дядя решил исключить его из пансиона и вернуть родителям, если не найдется другой, который скажет, что это он научил Витю проделать такую шутку…

Последовало новое «ах». Но какое унылое, какое печальное! Бедные маленькие рыцари почувствовали себя очень скверно. Никому из них не хотелось быть исключенным из пансиона, и поэтому никто не решился бы сказать, что это он научил Витика его «штучке».

Так думали двадцать мальчуганов в эту минуту. Им было бесконечно жаль Витика – доброго, веселого, готового всегда на всякие шалости и проказы. Но никто не решился взять его вину на себя.

Все двадцать мальчиков сидели как в воду опущенные. У всех двадцати мысли были печальные и беспросветные. У Витика, конечно, хуже всех.

Бедный Витик! Он, наконец, не выдержал, вскочил со своего места и проговорил, захлебываясь от слез:

– Я самый скверный мальчишка на свете… Я дурной… Я обидел Макаку… Кар-Кара… Обоих… Всех… Я гадкий, но я не злой… Я и дома дурного ничего не делал никогда… А только шалил… И все выходило дурно… Когда мамочка отправляла меня сюда, она говорила: «Витик, если ты напроказишь там и тебя исключат из пансиона, это меня убьет… Помни, Витик!..» А я-то… я… Мамочка такая слабенькая, худенькая!.. Она не вынесет!.. Когда я… я…

Слезы градом лились из глаз Витика. Он весь дрожал.

В ту же минуту дверь столовой распахнулась, и директор в сопровождении Жирафа и Кар-Кара появился на пороге.

– Кто виновник?

В столовой сразу наступила полная тишина. Прошла минута, а быть может, и десять, потому что время тянулось для двадцати проказников мучительно долго…

И вот господин Макаров позвал глухим суровым голосом:

– Виктор Зон!

Витик вышел, пошатываясь, на середину столовой. Лицо его было бледно как смерть, сам он заметно дрожал.

– Виктор Зон! – снова произнес Александр Васильевич. – Я больше не могу держать тебя в пансионе. Ты портишь остальных мальчиков. Есть шутки добрые, и есть злые. Насмехаться над начальством и воспитателем – это очень злая шутка, и простить ее никак нельзя. Собирай свои пожитки, Зон, и пиши матери, чтобы она приехала за тобой…

– О, о! – прорыдал Витик. – Простите меня, моя мама умрет от стыда и горя… Простите меня, Александр Васильевич!

– Я прощу тебя только в том случае, если тот, кто научил тебя этой злой шутке, назовет себя, – ответил директор.

– Мальчики! Слушайте! – обратился он ко всем остальным пансионерам. – Если сейчас кто-нибудь из вас скажет мне, что он научил Витика так зло подшутить над нами, я оставлю Витика в пансионе и только примерно накажу его. Но того, кто придумал все это, накажу еще строже.

И Александр Васильевич снова умолк, ожидая, что будет.

Ждать пришлось очень недолго. Какая-то суматоха произошла в толпе мальчиков, и, расталкивая их ряды, откуда-то сзади протиснулся Котя. Его черные глаза горели. Горели золотом и белокурые волосы в лучах августовского солнца.

– Дяденька! А, дяденька! – послышался звонкий голос новенького пансионера. – Ты… того… не моги Витьку гнать… Это я сорудовал… Право слово, я! Вели меня выдрать покрепче, а Витьку не тронь! Пожалуйста, дяденька, не тронь Витьку…

Котя проговорил все это с большим увлечением, размахивая руками перед самым носом изумленного директора. От волнения он совсем позабыл, как надо говорить с «начальствующими лицами».

Александр Васильевич пришел в ужас.

– Как ты смеешь так разговаривать? Разве так тебя учили? – накинулся он на Котю. – Какой я тебя дяденька?… Изволь говорить по-людски… Да не маши руками… Не маши, тебе говорят!..

Потом, когда Котя вытянул руки по швам, как его научили за эти три недели, Александр Васильевич окинул его долгим пристальным взором и строго спросил:

– Ты научил Виктора проделать эту штуку?

– Я, Ляксандра Васильич, – покорно ответил Котя.

– Не Ляксандра, а Александр Васильевич, – поправил его строго директор. – Ты будешь примерно наказан! – еще строже заключил он.

– Ладно! – невозмутимо произнес Котя, и его красивое личико не дрогнуло ни одним мускулом.

– Не смей отвечать мне! – рассердился директор.