Том 25. Статьи, речи, приветствия 1929-1931
Шрифт:
Это — курьёзно, но это вполне нормальное творчество мальчика восьми лет. И можно быть вполне уверенным, что, дожив до одиннадцати лет, такой мальчик не станет рассуждать о «коварстве женщин, о роли мужчины в браке и так далее». Вероятно, он найдёт место для своих сочинений на страницах журнала и газеты «Дружные ребята».
Наши ребята весьма сильно тяготеют к литературной работе, и очень хорошо, что у них есть свой журнал, своя газета — место, где они учатся говорить о жизни, изображать жизнь. Недавно «Крестьянская газета» издала маленький-сборничек «Мы живём в «Гиганте». Этот сборник организовал Всеволод Лебедев, автор талантливо написанной книжки «Полярное солнце». В сборнике этом ребята рассказывают в стихах и прозе о том, как они живут в «Гиганте». Приведу несколько строк из предисловия Лебедева к этой книжке, заслуживающей серьёзного внимания:
«Писалась она учениками двух школ в селе Елани: школы первой ступени и ШКМ. Елань — крупное село в Ирбитском округе. Население в этих местах сплошь земледельцы. Писавшие эту книгу ребята двенадцати — семнадцатилетнего возраста помнят гражданскую войну. Детство раннее им пришлось провести в тяжёлых условиях бедности, батрачества. У многих отцы — инвалиды войны. Начинать работу в сельском хозяйстве ребятам приходилось с шести — семи лет. И часто не в родной семье, а в найме у кулака. И ребята хорошо запомнили гнёт хозяина. После изгнания белых из края — партизанской войны крестьян с колчаковцами — наиболее активные хозяева стали объединяться в коммуны.
Вывозили из деревень старенькие избушки, из последних сил ставили на пустых, далёких от единоличных хозяйств местах новые дома, — и появлялась коммуна.
Население коммун было готово навсегда распроститься с прошлым: скот, орудия сдавались в общее хозяйство. Устроили общественную столовую. Детей стали держать не в семьях, а на площадках и в яслях.
Для хозяйства нужен трактор. У коммуны было мало сил приобрести трактор. Существовали коммуны далеко одна от другой и искали общего руководства.
В 1929 году съезд коммун и артелей трёх районов — Еланского, Байкаловского и Знаменского — постановил организоваться в один колхоз с центром в селе Краснополянском.
Так возник Краснополянский район сплошной коллективизации.
В нём ещё много единоличных хозяев. В то время как объединённый колхоз достаёт тракторы для всех артелей и коммун, выписывает агрономов, чтобы наладить одно организованное огромное хозяйство, в отдельных углах «Гиганта» хозяева пашут старыми плугами, не решаются пока войти в колхоз и думают, что крестьянское имущество в «Гиганте» пойдёт на ветер.
Крестьянин цепляется за своё отдельное хозяйство потому, что оно у него наследственное, от отцов — он к нему привык; потому что в «Гиганте» мало ещё людей, которые могут рассказать ему о силе нового хозяйства…
Ребята приехали учиться в Еланскую ШКМ из бедняцких хозяйств, из коммун. Они видели в своём хозяйстве борьбу коммунаров с кулачеством и воспитывались на этой борьбе.
Живут ребята небогато — в общежитиях, питаясь из обшего котла продуктами, которые посылают им колхозы. Учебников у них мало, а книг для чтения почти совсем нет…
Ребята, только приехавшие от хозяйств, везде слышавшие о готовящемся подъёме сельского хозяйства и всей культуры, желали узнать и слушали о чужих странах, о Москве, о строительстве заводов. Приехавшего товарища спросили, живы ли товарищи Пушкин и Тургенев.
Кроме имён Ленина, Сталина, Калинина, им приходилось слышать и их имена, но читать приходилось мало. У некоторых ребят есть вырванные места из книжек — по ним они заучивают писателей.
Учителя в «Гигант» из Москвы всё-таки приезжали: открыли две ШКМ, школу колхозного ученичества и высшее учебное заведение — крестьянский университет, куда съехалось учиться сто пятьдесят взрослых колхозников.
Одного учителя этого университета, молодого товарища Гончарова, одна девочка приняла за писателя Гончарова, который сочинил романы «Обрыв» и «Обломов» и давно умер.
У ребят нет точного представления о том, что делается в Москве и живы ли те люди, о которых им приходилось читать и слышать, но они знают, что всё, что писалось и делалось в Москве и других городах, должно стать их достоянием, пойти на пользу коммунам.
Ясно, что ребята ждут полного изменения жизни, требуют от учителей научить их новой жизни…
Я видел, как в коммуну «Путеводная звезда» пришёл подросток-батрак, уволенный хозяином.
Коммуна ничего о нём не знала. Он не был родственником коммунарам, но каждый батрак здесь — свой. Подростка накормили в столовой и дали ему угол в общем доме. Он начал жить со всеми. Для него сделали больше — его отправили учиться в село. Одним парнем в общежитии детей коммунаров прибавилось.
Так попадают дети в коммуны: один с отцом, другой — бросив отца, третий уходит от хозяина, — со старой деревенской жизнью у них все связи порваны. Бывают случаи, когда дети уговаривают родителей идти в колхоз, иначе угрожают уйти из семьи.
В этой книге ребята написали и об упорных стариках, отказывающихся от всякого родства для того, чтобы жить вне колхоза, по старинке, о старухах, живущих сказками. Трактор для них — «кончина мира», «антихристова печать». В «Гиганте» — большинство церквей закрыто самим населением. Они превращены в клубы, и население не вспоминает о церковных службах. Воскресенье упразднено.
Начали писать книгу ученики ШКМ.»
В этом предисловии особенно высокую цену имеют, конечно, слова: «Дети уговаривают родителей идти в колхоз, иначе угрожают уйти из семьи». Лично я делаю из этих слов такой вывод: дети начинают оправдывать и утверждать в титуле «Союз Социалистических Советов» понятие «социалистических».
А дальше мне кажется, что нам пора создать специальный орган, который рассказывал бы всесоюзным отцам и матерям, как думают и работают дети на всём пространстве необъятного Союза.
Древняя поговорка «яйца курицу не учат», очевидно, потеряла свой затхлый, консервативный смысл. И — во-первых, «всё возникает из яйца», а во-вторых, речь идёт о цыплятах, среди которых многие вышли из орлиных гнёзд, а большинство воспитано суровой рукой самой жизни. Воспитано жизнью и принимает активное участие в деле строительства нового мира. Доказательств этого участия — много, отмечу одно из них: к весне 30-го, то есть тринадцатого года революции, сельскохозяйственная лаборатория «Бедноты» и Центральная детская сельскохозяйственная станция выпустила программу массовой опытнической работы пионеров, школьников, юных опытников, юных изобретателей в области сельского хозяйства. Программа эта организует разнообразную работу детей в различных пунктах Союза Советов, работу по химизации сельского хозяйства, по новым культурам, простейшим агроприемам, огородничеству, садоводству, борьбе с растительными и другими паразитами. Пионеротрядам разосланы лабораторией «Бедноты» материалы для 21 500 опытов. Лаборатория ставит своей задачей развернуть «зелёное изобретательство» (жизнь ещё не выдвинула нового, более удачного термина — слова, определяющего весь глубокий смысл этого дела) в Советском Союзе в таких же размерах, как развёрнуто изобретательство на фабриках и заводах.
«Мы верим, что из пионеров и школьников, юных опытников, Советская Страна получит десятки, а может быть, и сотни Мичуриных, Дуниных, Бербанков, которые дадут человечеству не только новые приёмы возделывания сельскохозяйственных культур, стимулирующих урожайность, но и изобретут новые культуры и сорта растений. Они произведут революцию на полях, садах и огородах.»
Это не единственный факт привлечения детей к широкой активной работе культурно-революционного характера. И следует отметить, что инициаторами непосредственного участия в делах жизни являются сами дети. Как правило — отцы вообще плохо знают своих детей, но у нас они знают, кажется, несколько лучше, чем в государствах буржуазных. Лучше, но не в той степени, как следовало бы знать. И поэтому я ещё раз повторю: необходимо издание органа, который рассказывал бы отцам о работе детей.
Разумеется, и в буржуазных государствах дети принимают посильное участие в делах жизни, — в делах отцов. Летом в Англии, в Норфольке,
«…во время избирательной агитации двухлетняя дочь консерватора Кука, верхом на шотландском пони, появлялась в рыночные дни на площадях, причем на попоне её маленького коня было написано: «Выбирайте папу».
«Из Канзаса сообщают, что Джек Ричардс, четырнадцати лет, просидел на суку в течение ста сорока часов и отец его и мать никак не могли стащить сына с дерева. Несколько десятков мальчиков и девочек сейчас следуют его примеру, и некоторые рассчитывают побить установленный Ричардсом рекорд. Родителям этих «спортсменов» ничего не остаётся, как стоять под деревьями и поддерживать их мужество».
«В Нью-Джерси четыре мальчика едут посменно на одном и том же велосипеде вот уже в течение девяти суток и заявляют, что будут продолжать это занятие до тех пор, пока у велосипеда не сотрутся шины».
«Взрослые не отстают от малолетних. Четверо молодых людей из Сан-Луи отправились в Нью-Йорк на автомобиле задом наперёд и рассчитывают покрыть всё расстояние в двадцать шесть дней».
«Этими странными рекордами заразились, кажется, даже звери в зоологическом саду. По крайней мере газеты отмечают, что одна из обезьян вот уже три дня как висит на дереве на хвосте».
После биржевого краха в Ныо-Иорке семилетний мистер сказал своему отцу:
«— Если ты застрелишься, как это сделал мистер Г.Р., то дай мне сто долларов, чтобы я мог начать своё дело.»
Я мог бы привести десятка три таких анекдотических фактов, извлечённых мною из эмигрантских газет, но думаю, что этого не следует делать. О своих детях эмигранты пишут с грустью.
Вот, например, обстановка русского приюта для девочек:
«На стенах — карточки: покойный государь (с портрета Серова); великий князь Павел Александрович; княгиня Палей… Тут же девичье задумчивое лицо княгини Ирины Павловны. Посредине круглая серебряная рама с датами 1841–1866. Император Александр II со своими детьми; главнейшие моменты его царствования; Петербург, Кавказ, Севастополь, и рядом с блеском двора — сермяжные толпы слушают манифест.»
Кажется — «всё в порядке», но по-русски девочки говорят так:
««Знаете, она умерла, её похоронили, и вдруг она оживела».
Между собой дети предпочитают говорить по-французски: «по-русски всё трудно и непонятно». Очень распространены французские иллюстрированные журналы. Часто можно слышать такие фразы: «Я — иси!» [12] , «Ты — депеше ву» [13] , «Дай сюкр, сильвупле» [14] и так далее. Грамотно писать по-русски уже не умеет почти никто.
— Скажите, пожалуйста, — спрашивала на днях взрослая девушка, без акцента говорящая по-русски, — мне нужно написать «а теперь» — правда, после «а» твёрдый знак?
— Смешно всё как-то по-русски, вот такое распространённое имя Сюзанна, а по-русски так называют мужчин!
— Откуда ты это взяла?
— А как же, какой-то Сюзанн недавно спас русского царя?»
12
здесь! — прим. ред.
13
поторапливайся. — прим. ред.
14
са’хару, пожалуйста. — прим. ред.
«Сюзанн» — это известный оперный герой Иван Сусанин.
«— Какой, по-вашему, смысл жизни? — спрашивают они.
— А по-вашему?
— Ох, разное. У нас некоторые говорят: надо жить для семьи, выйти замуж, детей воспитывать. А есть ещё — для бога и чтобы добрые дела делать… А я думаю, ничего этого нет, и надо жить для себя, для своего удовольствия…
В девочках смесь житейской опытности и полного неумения разобраться в прочитанном,»
— констатирует автор-эмигрант.
Но это не так интересно и поучительно, как, например, отношение к детям в Англии.
18 июля в Лондоне,
«в палате общин произошёл крупный скандал, небывалый в летописях этого учреждения. Заседание началось с того, что один из депутатов спросил министра внутренних дел, правда ли, что девятилетний мальчик был наказан по приговору суда четырьмя ударами плётки? Министр внутренних дел ответил на этот вопрос утвердительно, но отказался критиковать действия суда.»
По знаменитым романам Диккенса нам известно, как воспитывались английские школьники. Диккенс умер в 1870 году. С той поры прошло шестьдесят лет. Но вот известный сотрудник либеральных «Русских ведомостей», а ныне яростный враг наш, Шкловский-Дионео сообщил в парижской газете эмигрантов следующее:
«В Бромлее — маленьком сонном городке, в двадцати пяти минутах езды по железной дороге от станции «Виктория» в Лондоне в полицейском суде разбирается дело, поднятое обществом покровительства детям. Ответчиком является содержательница «высшей школы для мальчиков и девочек» госпожа Гильда Фирн. В школе этой одиннадцать пансионеров в возрасте от восьми до пяти лет были больны серьёзной накожной болезнью на голове [15] . Родители детей, отданных в школу-пансион госпожи Фирн, — провинциальные адвокаты, доктора и клерки. Это люди с маленькими доходами, старающиеся всеми силами сохранить «респектабельность». Один из параграфов кодекса «респектабельности» требует, чтобы дети учились в закрытой школе. В результате явилась госпожа Фирн. Она основала закрытую школу в помещении, которое люди с маленькими доходами могут показать знакомым с гордостью: «Вот где учатся наши дети». Школа помещается в большом, красивом доме, окружённом парком. Дом принадлежал прежде сквайру, которому теперь помещение это не по карману. Но директрисе есть на чём выгадать. «Выгадывание» происходит за счёт питания и учения детей. В 1930 году вполне воскресают обычаи, описанные Диккенсом. Дети в «высшей» школе госпожи Фирн плохо одеты и вечно полуголодны, зато отлично одета и очень сыта директриса. В великолепном помещении школы нет врача, потому что врачу больше года не платят и он не посещает школы. Тяжело заболевшие дети лежат без всякой помощи. «Директрисе» некогда, — она отправляется на скачки. И больные маленькие дети, в возрасте от восьми до пяти лет, остаются одни, неумытые, полуголодные. Почему же однако в закрытой школе живут такие маленькие дети, когда им ещё надо быть дома? А потому, что дети «мешают» дома матерям, желающим «жить». Скромные жёны провинциальных врачей и адвокатов так же желают танцевать, как и богатые женщины в Лондоне. Дело госпожи Фирн свидетельствует не только о том, что диккенсовская «академия Сквирса» ещё жива, но и о том, что существует ещё много родителей, которые из-за «респектабельности» или из-за других причин отдают детей в эти «академии».
15
должно быть, парша. — прим. М.Г.