Чтение онлайн

– Милостивый государь, я знаю вас, вы – знаменитый ученый Феринг. Мне сказали, что вы каждый день гуляете здесь, по этой аллее, и я решила встретиться с вами здесь, чтобы сделать вам вызов. Меня зовут Евгения Дике. Я вызываю вас на поединок.

– По какому поводу? – спросил пораженный Феринг. – Разве я обидел вас чем-нибудь?

– Хуже. Вы разбили мою жизнь.

– Почему вы не пришли ко мне на квартиру?

– Я боялась, что наш разговор может случайно подслушать кто-нибудь из ваших домашних и помешать мне в этом деле.

– Хорошо. Теперь объяснитесь.

– У меня был муж, – сказала дама, – человек, которого я любила больше всего на свете. Он был изобретатель. У него было много гениальных планов и замыслов. По несчастному стечению обстоятельств случилось так, что вы напали на одни с ним идеи и некоторые из них даже предвосхитили. Когда оказалось, что вами, немного раньше, чем успел он, мой муж, были опубликованы в совершенном, законченном виде различные открытия и изобретения, над которыми работал и мой муж, он не перенес разочарования и застрелился. Теперь я надеюсь убить вас.

– Это жестоко и глупо, сударыня, – мягко сказал Феринг.

– Как хотите. Если вы отказываетесь, я застрелю вас сейчас же.

Феринг задумался.

– Я, как получивший вызов, – сказал он, – имею право выбора оружия. Предоставляете вы мне это?

– Конечно. Тогда я хотела бы кончить это дело скорее.

– Дуэль будет американская – по жребию, и без свидетелей.

– Хорошо, я согласна.

– Тогда пойдемте.

И Феринг привел даму к себе в квартиру, в свой роскошный кабинет, устланный дорогими мехами. Заперев дверь на ключ, он усадил своего, надо сказать очень красивого, врага в мягкое кресло и, порывшись в огромном ясеневом шкафу, достал два длинных флакона. В одном была жидкость яркого, рубинового цвета, в другом – светло-зеленого.

– Вот, – сказал Феринг, – наше оружие. Я бросаю монету. Если упадет она орлом вверх – вы выпьете красный флакон; решка – зеленый. В зеленом флаконе сильнейший яд, убивающий мгновенно. В красном флаконе заключен эликсир бессмертия. Кому-нибудь из нас предстоит вечное небытие или вечная жизнь. Этот эликсир изобрел я. Решайтесь!

Евгения Дике сидела и размышляла.

– Вечная жизнь! – прошептала она. – Не страшнее ли это смерти?

– Не знаю. Подумайте. Я имею право выбрать оружие, и я избрал это. Пройдут тысячелетия, сотни тысячелетий – кто-нибудь из нас будет еще продолжать жить. Он узнает все, вся мудрость вселенной будет в его глазах. Он захочет покоя. Он устанет. Ему надоест жить. Но он не сможет убить себя, так как эликсир этот способен восстановить к жизни даже раздавленное поездом тело. Бессмертие Агасфера или добыча червей – решайтесь!

– Другое оружие! – сказала Евгения. – Я боюсь рисковать… бессмертием.

– Нет.

– Тогда я… отказываюсь.

Она ушла. Феринг посмотрел на флакон и улыбнулся.

– Да, это – страшнее смерти! – сказал он.

Почти немыслимо описать всю бурю переживаний, весь гром, весь хаос звуков, все бешенство нервов и смятение ума, возникающих во время атаки.

Я расскажу случай, доказывающий, сколь мало мы знаем сами себя, и как возможно, что в моменты сильнейших потрясений дух человеческий теряет сознание действительности, продолжая уже окончившиеся события силой воображения.

Я участвовал в атаке рассыпным строем. Мы, целый батальон безудержно рвущихся в бой людей, бросились на германские окопы под огнем гранат и шрапнели, разрывавшихся с глухим треском над нашими головами. Это было нечто умопомрачительное. Мы бежали, задыхаясь от ветра и собственного движения к узким полосам черной земли, из коих, бичуя пространство, с визгом летели пули. Наконец мы были у цели. Я прыгнул в окоп вместе с рядовыми Михальченко, Урусовым и Кабановым.

Остальные, где в одиночку, где кучками, дрались уже, стиснув зубы, с упорным врагом, встретившим нас прикладами и штыками. Прыгнув в окоп, я был разъярен, как тигр; не преувеличивая, я готов был биться до последнего издыхания.

Осмотревшись, я увидел, что на Михальченко напали Два рослых шваба, и он, притиснутый к стене окопа, отбивается от них ружьем без штыка – штык сломался. Я бросился на ближайшего немца. Он, увидев, что я замахнулся, оставил Михальченко и повернулся ко мне, в то время, как его товарищ продолжал атаковать Михальченко. Я обманул немца, упав на колено; пока его штык пронесся над моей головой и вернулся обратно, я пронзил врага в бедро, и он, заскакав на одной ноге, упал.

В густоте и сумятице боя, настолько тесного, что многие, кипевшие жаждой драки, не в силах были даже взмахнуть ружьем, – так плотно, спина к спине, грудь к груди набились люди в траншею, – я увидел сквозь случайный просвет среди дерущихся, как Урусов, человек громадного роста, стряхивал со штыка заколотого немца. Сбоку от меня работал Кабанов, и я присоединился к нему. Наши штыки мелькали в пыли окопа, как молнии, стуча о встречную сталь. Никто не рассчитывал и не изощрял ударов: били как придется, и куда придется, и кого придется, и вся эта страшная кадриль напоминала прыганье кофейных зерен в воронке ручной мельницы – скрывались, исчезали одни, появлялись другие… Вдруг я заметил, что вокруг творится что-то неладное… Я увидел, что все вокруг меня без ружей, и не понять было мне – кто это: русские или немцы… Наконец, я различил русский язык, крики, брань, угрозы, возгласы удивления. Я опомнился. Словно пелена спала с моих глаз, и я увидел, что нахожусь только среди своих, возбужденно тыча штыком во все стороны.

– Где немцы? Куда они девались? – закричал я.

– Э! Померещилось! – сказал Урусов, бережно, на всякий случай, схватив меня за руки. – Немцы, как мы в окопы повскакали, чичас все утекли, а ты кричишь и кругом кидаешься… Это тебе привиделось.

Он говорил правду. Но я и сейчас, ясно, до мельчайших подробностей помню все вышеописанное.

Москва! Сердце России! Я вспомнил твои золотые луковицы, кривые переулки, черные картузы и белые передники, сидя в вагоне поезда, бегущего в Зурбаган. Я русский. Я вспомнил тебя, Москва, и тотчас забыл, так как пейзаж, наблюдавшийся мной из окна вагона, был экзотичен до последнего камня; пейзаж этот следовало именно изучать, подобно таинственным письменам Востока.

Я только что проводил глазами желтовато-красные скалы, увитые почерневшей от жары зеленью, и группы деревьев меж ними, с крупными, торчащими вверх, подобно массе щитов, лубкообразными листьями, как поезд, дрогнув на тормозах, уменьшил ход, а затем резко остановился. Небольшой толчок – сила инерции – заставил меня упереться руками в противоположную скамейку. В купе, кроме меня, никого не было. Я вышел на площадку в сопровождении нескольких встревоженных пассажиров, покинувших свои отделения ради любопытства и страха. Мы только что миновали станцию, и внезапная остановка извиняла тревогу.

– Что случилось? – спросил я кондуктора, торопливо возвращающегося от паровоза.

– Мы чуть не потерпели крушение, – сказал кондуктор. – Видите ли, в окрестностях появился ужасный человек – некто Марбрун. Это злодей по призванию. Не раз бывали случаи, что Марбрун, с целью удовлетворить лишь свою вечную жажду крови, клал на рельсы огромные камни или стволы деревьев, любуясь затем крушением. Его еще не могут поймать. Сейчас на полотне оказалась груда шпал, и я думаю, что это дело Марбруна.

Пассажиры с ужасом выслушали рассказ кондуктора. Многие из них слыхали о Марбруне раньше.

Приехав в Зурбаган, я через неделю отправился на охоту, миль за пять от города. Преследуя дикую козу, я вышел на склон холма, откуда открывался вид на полотно железной дороги, делавшей в этом месте крутой поворот. От меня до рельсов было по крайней мере шагов двести.

Вдруг в этом пустынном месте я заметил маленькую на расстоянии фигуру человека, что-то делавшего, согнувшись, на полотне. Слабо доносились резкие, металлические звуки. Заинтересованный, я вынул морской бинокль, с которым никогда не расставался, и навел его на таинственного человека.