Чтение онлайн

У нас, если выбрать самоцветные каменья изо всех наших песенников, загромозженных сором (а это, по моему мнению, необходимо), будет около 2000(!!), то есть половина теперь находится письменных в моих руках, а половину дадут песенники. Их можно считать и еще больше, но так как они (больше по влиянию неблагоприятной судьбы, засадившей меня в болезнь, нежели по моей вине) еще не все переписаны, а при критическом сближении многие нумера, как выясняется, сольются в один, то я кладу меньшее количество. Из этого числа 500 (и самых лучших) прислано тобою, 300 собрано мной и 200 собрано в Орловской губернии (но еще не прислано) Вас. М. Рожалиным. Я не считаю еще тех, которые привезет из деревни Пушкин (доставленные им 40 нумеров не очень важны) и которые обещал доставить из Рыльска жесткосердный и жесткостишный Якимов (об котором нельзя кстати не упомянуть, что он был недавно здесь и объявил брату, что у него готовы уже еще 7 пьес Шекспира!). В полевовском собрании я еще не уверен, потому что он хотя и говорил Соболевскому, что доставит свои песни мне, но еще не присылал. Я забыл еще сказать, что Востоков, узнавши о готовящемся собрании, прислал мне 12 стихов, которые он сам переписал с рукописи 1790 года, хранящейся в Румянцевском музее. Большая часть из них послужит интересными вариантами тех, которые уже находятся у меня, а некоторые были мне неизвестны. Папенька обещает привести 100 песен из Калужской губернии.

Вот отчет о песенном приходе. Но что ж сказать об моих действиях? Покуда похвастаться не могу ничем. В Архангельском у меня почти все время занято было собранием новых песен, а почти тотчас после возвращения в Москву я занемог и прикован к своим креслам до сих пор. Это мне мешает и сличать песенники, которые мне необходимо знать все, и приступить к аккуратному сличению находящихся у меня письменных песен, потому что для этого необходимо им быть переписанным на отдельных листках, чтобы можно было осмотреть все варианты вдруг и делать тут же необходимые примечания. Я нашел было переписчика, да он продержал данную ему тетрадь целый месяц, а потом обманул и отказался. А болезнь моя мне и тут мешает отыскать другого скоро. Надеюсь, впрочем, все это вознаградить по выздоровлении. Примечаниями на первый раз надобно будет ограничиться только самыми необходимыми и короткими, и в предисловии должно будет также удержаться в пределах необходимости, потому что иначе, если поступать совестливо и отчетливо, это задержало бы издание на несколько лет. Пушкин также обещает написать предисловие. При первом издании, по моему мнению, ограничиться аккуратностью в материальном отношении; второе же, и (Бог даст!) учетверенное, издание можно уже будет пустить в виде, его драгоценности приличном, потому что к тому времени можно будет приготовиться. Как ты об этом думаешь? Что до меня касается, то я, по удачном (Бог даст) окончании первого издания, совершенно решился заняться этим делом не на шутку, потому что оно входит существенно в главную идею всех моих и мыслей, и занятий, и желаний. Для этого начинаю себе выписывать разные материалы по этой части. Где я буду летом 1834 еще неизвестно, я чувствую, что мое здоровье расстроено с самого возвращения из-за границы и мне, чтоб не остаться инвалидом, надобно лечиться серьезно. Поэтому, смотря по приговору докторов, я, вероятно, поеду на какие-нибудь воды, либо на Кавказ, либо в Германию. В первом случае я все буду среди песен, во втором буду иметь больше средств заняться хорошенько славянскими языками. Кроме славянских, легко доступных, я решился также заняться и скандинавскими, которые, как я недавно еще больше убедился, осветят мне, при небольшом и нетяжелом труде, многие недоступные от мрака места русской истории и особенно мифологии. Они будут также иметь существенную важность и для продолжения песенного и для начатия сказочного собрания. По желанном же исцелении от недугов и возвращении надеюсь осуществить одно из любимых моих мечтаний: поеду бродить по России. Тогда уже можно будет издать 2-е издание на славу!

Но об этом речь впереди. Теперь покуда о настоящем издании. Изданием, по моему мнению, лучше поспешить, как потому, что такая книга чем скорее выйдет, тем лучше, так и по вероятному моему отъезду летом. Смирдин берется печатать песни на свой счет и потом, выручив свою сумму, продавать по комиссии. Хоть и мудрено рассчитывать на барыши, потому что, вероятно, не очень многочисленная публика оценит такую книгу, по крайней мере это предложение уже совершенно обеспечивает от убытка. Но в таком случае надобно печатать в Петербурге, нельзя смотреть так тщательно за исправностью издания и досадно будет, что этот перл русской словесности выкатится не из Москвы, что также имеет свою важность. По нашим расчетам, если пустить книгу, в которой будет по крайней мере четыре больших тома по 25 или даже по 20 рублей, то 250, а может быть, даже и 200 экземпляров (смотря по бумаге и шрифту) вполне окупят издание; следовательно, если печатать и на свой счет, то с довольной вероятностью можно надеяться, что убытка не будет. К тому ж, может быть, и очень вероятно, что Смирдин согласится и купить издание, уже в Москве напечатанное. И так остается решить вопрос: где, сколько экземпляров, в каком формате и в каком порядке печатать? А всех этих вопросов я без тебя решать не могу: тебе гораздо больше меня приличествует решать их, потому что и первая часть собрания, и большое количество, и лучший цвет песен принадлежит тебе. Хочешь издавать вместе и на заглавном листке написать: изданное Н. Языковым и П. Киреевским? Как ты об этом думаешь? Решай все эти вопросы, пиши, как мне действовать и вести переговоры, — и тогда уже можно будет приступить к решительным мерам. Я покуда буду хлопотать о переписывании, сличать, приводить в порядок и писать к тебе о результатах, из того произойти имеющих.

Вот покуда все главнейшее о песнях.

Деньги, присланные Максимовичу, я получил, но он еще не взял их, потому что хочет еще справиться у цензоров, позволят ли печатать гомеопатический лечебник. Он боится, чтоб не запретили его, потому что цензора испуганы недавним строгим выговором за телеграфские статьи об «Истории» Вальтера Скотта.

«Самозванец» Хомякова уже отпечатан, но еще не выпускается потому, что Хомяков еще не возвратился из Крыма, а без себя не хотел выпустить в свет.

Жуковский, говорят, написал столько нового, что выйдет целый том; все это уже купил у него Смирдин.

Вот покуда все новости, какие вспомнил. До следующего раза. И так исписал целую тетрадь! Крепко тебя обнимаю.

Весь и вечно твой П. Киреевский.

Все наши тебя лобызают, всякий по-своему. Папенька не возвратился еще из деревни.

Ноябрь 1833 года

Пользуясь благосклонностью судьбы, которая наконец позволила мне принять положение несколько повертикальнее и перейти с постели на гениальнейшее и полезнейшее для рода человеческого произведение Вольтера, спешу отправить к тебе несколько строк об деле, об котором и брат к тебе хочет нынче писать, да боюсь, чтоб не опоздал на почту, а известие вдвойне не беда. Дело в том, что Гермес привел нас в напрасную тревогу: он сказал, что сдает бразды правления еще 15 августа, а между тем они и теперь еще в руках его. Он отставки еще не получил и, может быть, не так еще скоро получит. Итак, адрес, и чин, и фамилия его преемника еще не совсем достоверны, а покуда действуют и адрес, и чин, и фамилия Гермесов. Брат заставил написать в Межевую канцелярию форму просьбы, которая к тебе и отправляется, а ты, подписавши ее, пришлешь к нам, и будет она последней бумагой, которую подпишет еще Гермес, а между тем еще мало ли какие явления произойти могут.

Письмо твое к Максимовичу получено и раскрыто было им у нас вчера. Наконец ты разразился творением аллопатическим! И одержал победу над овладевшей было тобой гомеопатической производительностью. Помогай же тебе Бог, и да присоединится к победе и полное одоление, которое обозначится произведением 2000 стихов в годовой срок. Да снизойдет на тебя плодоносие Рахили или той ее соперницы, о которой было как-то недавно писано в газетах! Я получил от тебя объявления на 300 рублей ассигнациями, а письма, которое, вероятно, при деньгах, еще не получал. Предполагаю, что это те деньги, о которых ты пишешь к Максимовичу. Досадно будет, если принесение письма не подоспеет нынче к ответу. Об законах Иван, вероятно, пишет.

Адреса Петерсонова я и сам не знаю хорошенько, потому что он с отъезду еще ни разу не писал, но, вероятно, можно адресовать в канцелярию Воронцова, потому что он служит при ней. Мудрено, что ты не получал его письма! Оно либо пропало, либо он в хлопотах отъезда замешал его в другие бумаги и, думая, что послал, забыл послать. Это всего вероятнее.

Рукой А. П. Елагиной

Ваши стихи Максимовичу [360] жестоко меня огорчили. До сих пор я все надеялась, а теперь ваши руки в боки погасили последнее поползновение к намерению надеяться. За что это? Кто вас здесь угнетал? Кто может вас так истинно, так сильно любить? Я собиралась выстроить вам такие же апартаменты, какие у Ивана, отделать по вашему вкусу, заведовать вашим обедом и чаем, не пускать к вам никого и прочее. Это давно изложено в письме, которое отправить взялся Петерсон и на которое вы, вероятно, потому не отвечали, что не получили его. Бог с вами! Так грустно мне давно не бывало. Многое думала сказать вам, да на что вам наше? Отставку и чин вышлю к вам вместе.

Рукой Петра Киреевского

Папенька до сих пор еще в деревне и, может быть, еще не скоро воротится, потому что у него там было и градобитие, и холера, и совершенный неурожай, и скотский падеж, и всякого рода кары судеб. Он требует лафиту, в жестоком освирепении на твое пиитическое молчание пророчествует, что тебе в деревне не написать ничего, говорит, что только есть одна истинная твоя муза: это он, а без него не родиться у тебя новым стихам!

Однако пора кончить. Покуда прощай. Крепко тебя обнимаю.

Весь и вечно твой П. Киреевский.

Какой ты молодец, что нашел еще 20 стихов! Но об этом до следующего раза.

Вот адрес Петерсона, по которому письмо дойдет непременно: ее превосходительству Анне Петровне Зонтаг в Одессе, для доставления А. П. Петерсону.

Приписка Ивана Киреевского

Подлинный аттестат за № 2588-м получил канцелярист Николай Михайлович Языков, ноября 18-го дня, 1833 года.

Вот что ты должен написать внизу простого листа бумаги и прислать мне по первой почте, а я за то по первой же почте вышлю тебе аттестат. Кроме того, ты должен уполномочить меня заплатить шесть рублей за гербовую бумагу и рублей 10 писарям и чиновникам, вашим братьям.

Кроме этого, подчеркнутым словом ты еще должен написать лирическую трагедию в 3-х действиях под названием «Давид» и прислать мне немедленно. И вообще здесь решено, что тебе, канцеляристу, лениться не годится, а должно либо работать в деревне, либо ехать в Москву как можно скорее.

Жена тебе кланяется, а я рукоратствую. Где, где ж, где ж, где ж.

Офицерский чин, по словам Гермеса, должен тебе выйти в этом году.

Спешу на почту.

Твой Иван Киреевский.

Ну, брат! Пеняй не столько на меня, сколько на судьбу неблагоприятную: с этим письмом идут только шинель и книги (Шиллер, «Андре Шенье» и Томсон, а со всем остальным случилось вот какое происшествие: письмо твое и деньги пришли сюда только в прошедший понедельник, и то в такую пору, что их уже нельзя было получить прежде вторника. Во вторник они получены. Я, все еще пригвожденный болезнью, обратился к папеньке, и немедленно было приступлено к исполнению, чтобы на другой же день все можно было отправить. Оказалось, что денег, тобою присланных, было мало на покупку всего в таком ахтительном виде, в каком ты желал, и недоставало рублей 80. За дополнением бы дело не стало, но кроме того у нас и твоей казны лежат еще значительные суммы, и я уже было решился лучше быть слишком самовольным министром финансов, нежели не угодить твоей галантерейности, но, по несчастью, ни шинель, ни кацавейка, не могли поспеть к прошедшей среде. Помада куплена в тот же день (во вторник) и на другой день (в среду) была отнесена на почту, но экспедиторы ее не приняли и объявили, что за такие посылки берется штрафу по 90 рублей с фунта! (а в ней 13 фунтов!) Таким образом, мне и помада, и письмо, при ней бывшее, принесены назад, а почта между тем ушла. Рассудя, что ты, вероятно, не захочешь рисковать 1000 рублей из дюжины помады, я посылал искать оказии, но и того еще до сих пор не нашел, а при первой, имеющей встретиться, она будет отправлена. Эта помада стоит 52 рубля монетами, пломбирована, закупорена, запечатана, патентована и пр., и по своему внутреннему достоинству — nec plus ultra [361] , а наружным, и то самым суетным, то есть фарфоровыми баночками, ее превосходит только один сорт, который только за это стоит 90!! Шинель, при сем посылаемая, стоит 115 рублей ассигнациями. А кацавейку меня остановили заказывать без твоего разрешения следующие размышления: во-первых, ты пишешь, чтобы она была самая ахтительная, а во-вторых, чтобы спешила как можно скорее к именинам. Если бы она могла поспеть к прошедшей середе, то я решился бы переплатить в надежде на ее своевременное прибытие, но так как судьба остановила ее здесь на целую неделю и сверх того еще почта путешествует до Симбирска целую неделю, то я почти совершенно убедился, что она к сроку не поспеет, особенно если роковой день, как я думаю, есть день святой Екатерины. Итак, не надеясь поспеть вовремя, я подумал, что просрочивать уже все равно, что одну неделю, что две, а что между тем я лучше сделаю, если прежде с тобою спишусь и подожду твоего разрешения. Вот все обстоятельства, относящиеся до кацавейки: кацавейки, по выражению папеньки, разделяются на 3 разряда: 1) из satin turque, то есть немножко получше овчинных, об этих он даже и не справлялся, что они станут; 2) из satin brise, на которых смотреть не хочется и которые стоят с фальшивым перевозчиком 180 ассигнаций; 3) из satin de blonde' с настоящим перевозчиком, стоят 225 ассигнаций; лучше этих в Москве не видано, и от этих, как он говорит, затрещат глаза у всей симбирской стороны. Образчики этой знаменитой материи satin de blonde при сем посылаю. Решай же, что делать?