Чтение онлайн

Не слышал Колька и того, с какой укоризной говорил садовник:

— Выходит, значит, это не мальчик у вас растет, а настоящий похититель!.. Потому что порядочный мальчик… — Обождите! Вы после скажете! — он должен получать наставления от родителей своих, — вот что!.. А вы, значит, ему никаких нотаций не читаете, — обождите, дайте сказать! — и будете вы с ним потом плакать… Я вам истину говорю!

Иван Николаич и не очень стар, — лет сорока пяти, — но он высокий, медлительный, чернобородый, с толстым, как сазан, носом, и важности необычайной.

— С пароходом еще благородно обошелся, — добавляет он задумчиво, — а вот коню ушки, конечно, пообломал!.. Ведь это порча вещи, — обождите!

Но и сиделка, мать Нади, не дает ничего сказать Фекле.

Она нападает яростно, потому что кролик Нади нашелся, вот он, — факт налицо, — но где же кукла?

— Если вы мне сейчас же не разыщете куклу, то я… я… я и не знаю, что сделаю!.. Я и не знаю, что сделаю!.. — наседает она.

Голос у нее звонкий, визжащий, талия тонкая, муравьиная, и она сгибается и выпрямляется, сразу, без всяких усилий, — и блещет, блещет очками.

— Колька-а!.. — кричит мать в кусты. — Колька, иди до дому!.. Ох, и бить буду!..

А ей, Надиной матери, говорит осторожно, улыбаясь одними глазами:

— Разве ж оно придет теперь?.. Оно теперь забежит на край света прямо! А как он через эту куклу паршивую пропадет?.. На-ку-пают чепухи всякой — кукол!.. Вот уж остатки буржуазии!.. А через эту куклу мальчишка пропадать теперь должен? По-вашему, так?

— Конечно, нотацию, — справедливые ваши слова, Иван Николаич, — говорит тем временем отец Кольки. — Однако что поделаешь? Природа, она преодолевает натуру, — вот!

Оттого, что он нес в гору тяжелый узел с бельем, у него из слабой узкой груди дыхание вылетает со свистом, но кашлять он не решается, терпит, и только трет себе шею рукавом рубахи.

— Мне до вашего мальчишки нет дела и до вас тоже! — кричит сиделка. — Белье себе я сама стираю!.. Мне есть дело только до куклы, которую, если хотите знать, я и не покупала, — да здесь такую и не купишь, — а подарила мне больная одна за мой труд каторжный, бессонный, если хотите знать!.. «У вас есть, говорит, дочка — девочка?» — «У меня есть, говорю, маленькая дочка — девочка». — «Так вот это ей, говорит, от меня подарок за ваш каторжный труд ночной!..»

Из-под очков на желтые щеки выползают у нее слезы, но тонкая талия все разгибается — сгибается, разгибается — сгибается, точно она делает гимнастику.

— Что вы ко мне с той куклой пристали? — начинает кричать и Фекла. — И очи мои той куклы не видели. Где ж она, эта кукла, быть может, когда ее нет?

— А я аж давно от Жени своего слышу, — медлительно продолжает о своем Иван Николаич, сверху вниз уставясь в морщинистое лицо Савелия с очень большими глазами. — Зря на цыганку думаете, будто она это взяла, — обождите… И после цыганки пароход мой у меня никак двое сутков был…

— А чего лестница на чердак стоит?.. Ты ставила? — не слушая, спрашивает у жены Савелий.

— Какая лестница, — отвяжись ты, хвороба!.. Лежала себе лестница, где и счас лежит!..

— Однако стоит…

И тут же как-то сами собой тонкие, в серых брюках, ноги плотника Ильи задвигались к лестнице, и вот уж, завернувши фартук, попробовав руками, выдержит ли, — лезет Илья на чердак и бормочет:

— Стамеску еще одну я где-й-то посеял, — хорошую стамеску, — нонче такой не найдешь… Не иначе, как тут у него склады…

Фекла кричит неистово:

— Ты что же это такое так нахально?.. С обыском в чужой дом явился?

Острое лицо ее покраснело сплошь, из-под белого платка выбились русые косицы, — чуть не ухватила она за ногу Илью, но, когда опоздала все-таки и он взобрался на крышу, толкнула лестницу, и, легонькая, сухо брякнулась она наземь, взбрыкнув ножками.

Столпились все поближе к слуховому окошку, и вот показалась из него рука с красным одеяльцем и потом другая рука с куклой Катей.

Чуть только увидела свою Катю маленькая Надя, всплеснула ручонками и спрятала лицо в платье матери.

Колька жадно глядел на крышу и, когда увидел на ней Илью и потом как из слухового окошка закраснелось одеяльце, как флаг, кинулся бежать дальше, пригибаясь к земле и воя, и уже не оборачиваясь назад.

Необыкновенно, чрезвычайно это вышло! Только выбежал Колька на пригорок, оказалось, сидел там какой-то человек, — старик, волосы седые, длинные, зонт над ним, а перед ним на фанерке картина.

Колька сразу перестал выть: старик водил по картине кисточкой, красил картину.

— Во-от, гляди!.. Красит картину!.. — для себя, но с таким удивлением сказал Колька, что старик услышал и обернулся.

Усы — тоже седые, а зонтик привязан к колышку бечевкой.

Поглядел только старик, — глаза черные, однако не злые, — опять принялся красить.

Тогда Колька подошел к нему совсем близко, на шаг, и очень хорошо различил на картине белые дома, церковь, собор — повыше домов, реку и на ней пристань. На пристани много ящиков, мешков, и отъезжают лошади с дрогами.

— Вот ка-ак!.. — начал улыбаться тому, что красил этот старик такое ему привычное, Колька.

— А?.. Что, братец? — спросил старик и еще раз поглядел на него, а глаза ничуть не злые.

Колька улыбнулся шире.

— Ты что, — здешний, хлопчик?.. Где живешь?..

На голове у старика ничего, — только волосы, как белая шапка.

— Там живу, — качнул Колька головой вниз.

— Та-ак… Здешний, значит… Ну, садись, рассказывай…

— Чего рассказывать? — насторожился Колька, а сам посмотрел в сторону дома: не идут ли за ним.

— Так, вообще… Тебя как зовут?

— Колька.

— Так вот, Колька… Значит, Колька… Валяй, рассказывай дальше…

— Об чем рассказывать?

— Ну, мало ли у тебя?.. Есть такие ребята… разговорчивые… Вот и ты, брат, такой, — я уж вижу…

— Нет! — уставился Колька на его ухо, из которого тоже лезли седые волосы.

— Плохо!.. Плох ты, Колька… Должен ты говорить и меня учить, а я должен слушать… в священном трепете…

— Ты говори сам, — предложил Колька.

— Я?.. Я уж говорил, брат Колька… Мне уж надоело.