Я был росою.Я знал, что высохнуи в пору знояи нос не высуну.Но в час вечерний,а также утреннийя снова выпадуна прежнем уровне.Участвуя в круговороте,извечно принятом в природе,воспринимал я пораженияне только как сплошные беды,но как прямое продолжениесчастливых радостей победы.Мне с первым снегом вместе таятьказалось детскою игрой.Я знал, что вскоре прилетаетснег следующий,снег второй.То чувство локтя,чувство цепи,в котором хоть звено — мое,обширнее тайги и степи,таинственней, чем житиесвятого, что, кладя на плахуглаву, свою беду влача,сочувствовал тихонько страхуперед грядущим — палача.
СТАРЫЕ ЦЕРКВИ
Полутьма и поля, в горизонты оправленные,широки, как моря.Усеченные и обезглавленныецеркви бросили там якоря.Эти склады и клубы прекрасно стоят,занимая холмы и нагорья,привлекая любой изучающий взглядна несчастье себе и на горе.Им народная вера вручала места,и народного также неверьяне смягчила орлиная их красота.Ощипали безжалостно перья.Перерубленные почти пополам,небеса до сих пор поднимают,и плывет этот флот по лугам, по полям,все холмы, как и встарь, занимает.Полуночь, но до полночи — далеко.Полусумрак, но мрак только начат.И старинные церкви стоят высоко.До сих пор что-то значат.
ПАМЯТНИК СТАРИНЫ
Все печки села Никандрова — из храмовых кирпичей,из выветренных временами развалин местного храма.Нет ничего надежнее сакральных этих печей:весь никандровский хворост без дыма сгорит до грамма.Давным-давно религия не опиум для народа,а просто душегрейка для некоторых старух.Церковь недоразваленная, могучая, как природа,успешно сопротивляется потугам кощунственных рук.Богатырские стеныбогатырские тениотбрасывают вечерамив зеленую зону растений.Нету в этой местностии даже во всей окрестностилучше холма, чем тот,где белый обрубок встает.Кирпичи окровавленныеустремив к небесам,встает недоразваленный,на печки недоразобранный.А что он означает,не понимает он сам,а также его охраняющиеместные власти и органы.А кирпичи согревают — в составе печей — тела,как прежде — в составе храма — душу они согревали.Они по первому случаю немного погоревали,но ныне уже не думают, что их эпоха — прошла.
ИЗДЕРЖКИ ПРОГРЕССА
За привычку летатьлюди платят отвычкою плавать,за привычку читатьлюди платят отвычкою слушать,и чем громчеу телевиденья слава,тем известностьрадиовещаньявсе глуше.Достиженьеи постиженье,падая на чашку весов,обязательно вызывают стяженьепоясов.И приходится стягиватьтак, что далее некуда.Можно это оплакивать,но обжаловать некуда.
ТЕЛЕФОН
Сначала звонил телефон,но дело кончалось набатом,который, как взорванный атом,ревел в упоеньи лихом.Гудки или, скажем, звонки,которые слышались в трубке,звучали предвестием рубки,ломающей все позвонки.В эпоху такую и датуничуть телефон не плошал,звонил, награждал и лишал,трещал, вызывал нас куда-то.Ниспосланный лично судьбой,ее представлял интересы,звонил убедительно, трезвои звал то на суд, то на бой.
МОЛЧАЩИЕ
Молчащие. Их много. Большинство.Почти все человечество — молчащие.Мы — громкие, шумливые, кричащие —не можем не учитывать его.О чем кричим — того мы не скрываем.О чем,о чем,о чем молчат они?Покуда мы проносимся трамваем,как улица молчащая они.Мы — выяснились,с нами — все понятно.Покуда мы проносимся туда,покуда возвращаемся обратно,они не раскрывают даже рта.Покуда жалобы по проводам идуттак, что столбы от напряженья гнутся,они чего-то ждут. Или не ждут.Порою несколько минутприслушиваются.Но не улыбнутся.
УХОДЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Время уходит, и даже в анализах кровиможно увидеть: седеют косматые бровивремени и опускаются властные плечивремени. Время времени — недалече.Время уходит своим государственным шагомто горделиво, как под государственным флагом,то музыкально, как будто бы гимн государствагрянет немедленно, через минуту раздастся.Но если вдуматься, в том, что время уходит,важно лишь то, что оно безвозвратно уходити что впоследствии никто не находитвремя свое, что сейчас вот уходит.Время уходит. Не радуется, но уходит.Время уходит. Оглядывается, но уходит.Кепочкой машет.Бывает, что в губы лобзает,но — исчезает.
«Это все прошло давно…»
Это все прошло давно:россказни да казни.Промелькнуло, как в кинотенями на ткани.С недоверием глядитпоколенье деток:для него я троглодит,для него я предок,для него я прошлый век,скукота зеленая,для него — не человек,рыба я соленая,рыба я мороженая,в сторону отложенная.Я надоедать устал.Я напоминать не стал.
«Недостойно бежит старичок…»
Недостойно бежит старичок,сотрясаясь тремя четвертямивека, а может, двумя третямивека, весь от поджилок до щек.Если добр и любезен шофер,он ему остановит автобус.Если нет, то, все ноги оттопав,он, наверно, бредет до сих пор.Через ночь, через грязь, через тьму,вдоль по старости, как по траншее,где сегодня так страшно емуи где завтра мне будет страшнее.
«Человек умирает дважды…»
Человек умирает дважды.Сначала в своей постелиили в чужом окопе.Окончательно он умираетв памяти своего врага.Усыхает нервная клетка,и смывается кровью струпик,в котором хранилась памятьо нем, о ненавистном.Все. Последний конец кончины.Окончательное «до свиданья».И не помянут даже лихом.
«Поколению по имени-отчеству…»
Поколению по имени-отчествудумавших о самих себев изумленьи думать не хочетсяо таком повороте в судьбе.Все их детина всем белом светепросто Вани, Мани и Пети,не желающие взрослетьи отказываться от привычкик уменьшительной детской кличке,выходить из Вань, Мань и Петь.Поколенье, что почиталозвания, ордена, чины,неожиданно воспиталотех, кто никому не должны.Поколение, шедшее в ногупо шоссе, обнаружило вдруг:на обочине или немногов стороне, парами — сам-друг,не желая на них равняться,а желая только обнятьсябез затей и без идей, —поколенье своих детей.