Сплю в обнимку с пленным эсэсовцем,мне известным уже три месяцаСебастьяном Барбье.На ничейной земле, в проломезамка старого, на соломе,в обгорелом лежим тряпье.До того мы оба устали,что анкеты наши — деталинезначительные в той большой,в той инстанции грандиозной,окончательной и серьезной,что зовется судьбой и душой.До того мы устали оба,от сугроба и до сугробацелый день пробродив напролет,до того мы с ним утомились,что пришли и сразу свалились,Я прилег. Он рядом прилег.Верю я его антифашизмуили нет — ни силы, ни жизнини на что. Только б спать и спать.Я проснусь. Я вскочу среди ночи —Себастьян храпит что есть мочи.Я заваливаюсь опять.Я немедленно спать заваливаюсь.Тотчас в сон глубокий проваливаюсь.Сон — о Дне Победы, где, пьянот вина и от счастья полного,до полуночи, да, до полночион ликует со мной, Себастьян.
К ПЕРЕСМОТРУ ВОЕННОЙ ИСТОРИИ
Сгинь! Умри! Сводя во гневе брови,требуют не нюхавшие кровиу стоявших по плечи в крови:— Сгинь! Умри! И больше не живи!Воевал ты, да не так, не эдак,как Суворов, твой великий предок,совмещавший с милосердьем пыл.И Кутузов гениальней был.Ты нарушил правила морали!Все, что ты разрушил, не пора липравежом взыскать! И — до рубля!Носит же таких сыра земля!Слушают тоскливо ветераны,что они злодеи и тираны,и что надо наказать порок,и что надо преподать урок.Думают они, что в самом делесгоряча они недогляделии недоучли в пылу атак,что не эдак надо бы, не так!Впрочем, перетакивать не будем,а сыра земля по сердцу людям,что в манере руд или корнейгода по четыре жили в ней.
«Хорошо было на войне!..»
Хорошо было на войне!Теплопо весне,морозно — зимой.Это, кажется, безвозвратно прошло,только я вернулся домой.Хорошо было на войне!Держисьдо конца. Отступать — не смей.Но и жизнь на войне — настоящая жизнь.Но и смерть — настоящая смерть.Хорошо было на войне.С тех портак прекрасно не было мне.Подводя итог, я до сути допер:хорошо было на войне.
ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ
На фронте, в штабах, месяц службысчитался за три.На передовой месяц службысчитали за год.И только в тылу месяц службысчитали за месяц.Но даже в тылу было ясно,что месяц — это месяц.В армии подполковникбыл ниже всех полковникови выше всех майоров.Будучи майором,я был выше всех капитанов,так же как все капитанывыше всех лейтенантов.Ордена и медалис нашивками за ранение,конечно, вносили поправки,но не нарушали системы.Демобилизовавшись,я выломился из старейшейзнаковой системы,что старше всех алфавитов.Я начинал сначала,я действовал с иероглифамиразмытыми, хуже метокна простынях больничных.В самом деле,что такоехорошая рифма?И если договоритьсяо том, что это такое,то все-таки что такоехорошее чувство?И что такое поэзия,пусть даже не хорошая,а просто — поэзия?Какие знаки различияносит Медный Всадник?
НОЧНОЙ ТАКСИСТ
Я ночной таксист. По любомузнаку, крику я торможу,открываю дверцу любому,и любого я отвожу.Я обслуживаю стихами,как таксист — такси, всех подряд,а расплачиваются — пустяками,очень скупо благодарят.Я — ночной таксист. Среди ночи,пополуночи в мрак и тьмутормозну на крик что есть мочи,и открою дверцу ему.Кто он, этот читатель ночной,для чего я ему понадобился,может быть, он просто полакомилсязанимательной строчкой одной?Может быть, того не планируя,я своею глухою лироюдал ответ на глухой вопрос,до которого он дорос?Я ночной таксист. За спинойпассажир словоохотливый,видный в зеркало очень отчетливо,поболтать он хочет со мной.
ХВАЛА И ХУЛА
И хвала и хула,но не похвала и не ругань,а такая хвала и такая хула,что кругами расходится на всю округуто малиновый звон,то набатные колокола.Выбирая пооскорбительней фразыили пообольстительнее слова,опускали так сразу,поднимали так сразу,так что еле душа оставалась жива.Всякий раз, когда кто-нибудь разоретсяили же разольется воспитанным соловьем,почему же — я думал — он не разберется.Сели, что ли, бы рядом, почитали вдвоем.Но хвала нарастала,и в темпе обвалавслед за нею немедляхула прибывала.А когда убывалапоспешно хвала,тоже в темпе обваларевела хула.Раскачали качели,измаяли маятник.То заметен ты еле,то как временный памятник.День-деньской,весь свой векто ты грязь,то ты князь,то ты вниз,то ты вверх.Из листка,ураганом, сорвавшим листок,и тебя по морям-океанам мотает:то метет тебя с запада на востокили с юга на север тебя заметает.
«Унижения в самом низу…»
Униженияв самом низу,тем не менеея несуи другие воспоминания:было время — любили меня,было легкое бремя признания,когда был и я злобой дня.В записях тех лет подневных,в дневниках позапрошлых эпохесть немало добрых и гневныхслов о том, как хорош я и плох.Люди возраста определенного,ныне зрелого, прежде зеленого,могут до конца своих днейвдруг обмолвиться строчкой моей.И поскольку я верю в спираль,на каком-то витке повторитсявремя то, когда в рифме и в ритмебыл я слово, и честь, и мораль.
Я ЭТО Я
Я это только я. Не больше.Но, между прочим, и не меньше.Мне, между прочим, чужого не надо,но своего отдавать не желаю.Каждый делает то, что может,иногда — сто три процента.Требовать сто четыре процентаили сто пять довольно странно:я это только я. Не больше.Но, между прочим, и не меньше.Раза три, а точней, четырепрыгал я выше лба своего же.Как это получалось — не знаю,но параметры и нормативывыполнялись, перевыполнялись,завышались и возвышались.— Во дает, — обо мне говорилисамые обыкновенные люди,а необыкновенные людиговорили: «Сверх ожиданья!»Это было заснято на пленку.Пленку многократно крутили.При просмотре было ясно:я это только я. Не больше.Но рекорд был все же поставлен,но прыжок был все-таки сделан.Так что я все-таки больше,пусть немного, чем думали люди.
«Рядовым в ряду…»
Рядовым в ряду,строевым в строюобщую бедулично, как свою,общий груз задачна себе таскал,а своих удачличных — не искал.Человек в толпе,человек толпы —если он в тепле,и ему теплывсе четыре углаего площади,жизнь его прошлакак на площади.На виду у всехего век прошел.Когда выпал снег —и его замел.И его замелэтот самый снег,тот, что шел и шел,шел и шел навек.
«Умелая рука гробовщика…»
Умелая рука гробовщикавытаскивает тело старика,холодное и бедное. Нагое.В пространства бесконечные пескауткнулась чахлая рекаи захлебнулась мне на горе.Река устала и ушла в песок,и жилка, что трясла его висок,устала и угомонилась.Еще вчера она пыталась, билась,синела.Высох слабенький поток.И разговоры недоговорив,беседы не закончив мягкой шуткой,недоперелиставши словари,он замолкает. Словно на минутку.Сначала на минутку. На часок,а после — на год,а потом — на вечность,и речка, что сперва ушла в песок,потом течет тихонько в бесконечность,в дом отдыха, где есть кино и душ,но фильмов — нету и воде — не литься,где столько стариковских душпытаются тихонько веселиться.
«Обжили ад: котлы для отопления…»
Обжили ад: котлы для отопления,для освещенья угли.Присматривай теперь без утомленья,чтоб не потухли.Зола и шлак пошли на шлакоблоки,и выстроили дом.Итак, дела теперь совсем не плохи,хоть верится с трудом.
НЕ ЦИФРАМИ, А БУКВАМИ
Не цифрами, а буквами. Точней,конечно, цифра. Буква — человечней.Болезненный, немолодой, увечныйнаходит выраженье только в ней.А цифра — бессердечная метла.Недаром богадельня и больницатак любит слово, так боится,так опасается числа.