Дед Петра Великого — ведом.Также ведом мой собственный дед.Кто был прадед Петра? Филарет!Мой же прадед истории светомне разыскан и не осиян.Из дворян? Из мещан? Из крестьян?Догадаться можно примерно,доказать же точно и верно,сколько ни потрачу труда,не смогу никогда.Надо было спросить отца,как его отца было отчество.Только после его концауглубляться в это не хочется.Твердо помнящий, сколько живу,всех царей из дома Романовых,изо всех четырех своих прадедовни единого не назову.Мы, плебеи всея Руси,как ни требуй, сколь ни проси,далее колена четвертогони живого не помним, ни мертвого.Дед — он лично со мной говорил,даже книжку мне подарил,книжку, а до этого дудочкуи еще однажды — удочку.Хорошо бы пройти по следу:кто жевсе жепредшествовал деду?А покуда мы сами — предки!Тьма — до нас.Рассветает сейчас!И древнее, чем древние греки,наши предки все — для нас.
«Старухи, как черепахи…»
Старухи, как черепахи,на солнышке греют бока.Раскинулись на солнцепекеи радуются, покасолнышку не жалко:лишний луч не в счет —мегеру или весталкувсе равно припечет,колдунью или шалуньюравно огреет лучом.А солнышку не жалко.Все ему нипочем.А я в богатстве и бедностикак солнышко быть учусьи равнодушной щедростиу него учусь.Ленивой терпеливостии благородству чувств,безжалостной справедливостия у него учусь.
«Трагедии редко выходят на сцену…»
Трагедии редко выходят на сцену,а те, кто выходит, знает ценусебе. Это Гамлет или корольЛир, и актер, их текст докладывающий,обычно мастер, душу вкладывающийв заглавную, в коронную роль.Меня занимают иные драмы,в которых величия нет ни грамма,которые произносит простак,хорошей роли не получившийи рюмкой боли свои полечивший,не царь, не бог, а просто так.Не тысячесвечовая рампа —настольная трехрублевая лампа,не публика премьер, а женауслышит сетования пространные,трагические, комические, странные.Жена, жена, она одна.Как в подворотне снимают шубу:без шуму, товарищи, без шуму.Как морду, граждане, в подъезде бьют.Покуда фонари приваривают,тихонько помалкивать уговаривают,бьют и передохнуть не дают.Зажатые стоны, замятые вопли,которые, словно камни, утоплив стоячей, мутной, болотной воде,я достаю со дна болотного,со дна окончательного и холодного,и высказаться предоставляю беде.
СУДЬБА
Человекосеанс завершился.Все, на что он пошел и решился,продолжалось один момент.Стульев хлопающий аплодисмент.И с зияющего, как рана,полотна киноэкранаисчезают тени его.Все. Вернее сказать, ничего.Человекосор выметают,человекослед заметаюти хоронят на всех парахпоскорей человекопрах.Кто считает его ошибки,кто тихонько прячет улыбки,кто тихонько плачет навзрыд,кто пустые слова говорит.
«Это очень богатый мертвец…»
Это очень богатый мертвец:пиджачишко его дешевыйи гробишко его грошовыйсдавлены монументом.Эх, посмертные бы тиражи,гонорары за них — при жизни!Слава, ныне всеобщая, брызниконьячком, пожалуйста.У него молодая вдова,взрослый сын у него, суровый.Был бы он живой, здоровый —он бы радовался.Ныне все в порядок пришло,утряслось, словно пепел в урнах.Нынче чтят способных, культурныхи его тоже чтят.Он бы, верно, не стал острить,если б все это видел. Хмыкнул,промолчал, а потом — привыкнул,как и все привыкают.
«Кому мене жить, кому боле…»
Кому мене жить, кому боле,очень просто решается в поле.Тяжелее решать за столом:где он, нравственный эталон?Вот он, чести аршин портновский,—ни в параграфе и ни в сноскеистины не пытаться найти.Повернуться и сразу уйти.Не стараться, не суетиться,не пытаться на первых порах.Просто: сразу отворотитьсяи уйти, отрясая прах.
ЗАПОВЕДЬ САМОМУ СЕБЕ
Важно не примкнуть к победителям,не приветствовать их парад.Это чем почтенье к родителямпредпочтительнее стократ,и чем верность в браке полезней,и чем стойкость во время болезней,и приятней, чем скромность сама.Это поумнее ума.Эта штука сильнее «Фауста»:не понравиться. Позабавитьсяне любовью, а злобой к себе.Эта штука равна судьбе.
HE СОВСЕМ
Уничтоженный унижением,а не просто уничтожением,иногда поднимается все жеи грозится им всем, им всем,кто унизил его, уничтожа,полагая, что насовсем.У униженного,у растоптанного,оклеветанного,ошептанного,как заветныйбожий дар,остаетсяответныйудар.Остается горько-соленый,кисло-сладкийпривкус во ртуи надежды листик зеленыйустремляющийся в высоту.
«Не покоряйся, товарищ…»
Не покоряйся, товарищ,не признавай вины.Кашу, которую варишь, —доваривай до конца.Чашу, пьешь из которой, —допивай до конца.Такие, как ты, товарищ,будут еще нужны.
«Оскорбить, отскоблить с него глянец…»
Оскорбить, отскоблить с него глянец,показать: за душой ни черта.Характерный пусть спляшет он танец,характерную пляску шута.Пусть в забавнейшем ритме присядкипередвинется без пересадкив бездну и притом заоднопусть немедленно канет на дно.Впрочем, в национальном характеренет злопамятности ни на грош.Угасает пылание кратера.Успокаивается дрожь.Пусть не тонет он,пусть он выплывет.Он не хуже других людей.Пусть он лучше улыбку вызоветхарактерной пляской своей.
БЕЗ ДУРАКОВ
Эрудит, но без знания языков,книгочей фантастики и популярщины,со своими формулами испепеляющими,со своими правилами! Без дураков!Дураки ему, полуумнице,полудурку, мешают жить,не дают пройти по улице,не дают ни есть, ни пить.Он, своим полуразумом гордый,не желает их глупые мордыполуглупой видеть своейи своих полуидейперед их безыдейностью цельнойне выказывает. Не ценити не любит он дурака.Всё о нем. Приветик. Пока.
«Трудоустроенный кровопийца…»
Трудоустроенный кровопийцакрови не пьет, пьет молоко,предпочитает не торопиться,дышит легко и глубоко.Десятилетия перечеркнувши,выскочивши из неотложки-судьбы,он собирает грибы чернушки,он собирает другие грибы.Он подписывается на собраниесочинений Эмиля Золя.Он посещает все собранияв жакте, табачищем пыля.Там по каким-то сноровкам, ухваткамон без ошибки определит,что же является фактом, нефактом,что, у кого, почему болит.Не обнаруживая мудрости,не оглашая вывод свой,вежливо, выдержанно, нахмуренноон покачивает головой.