Том 4. Драматические поэмы. Драмы. Сцены
Шрифт:
21.
А вон проходит красота. Вся в черном, но дымится дуло. – Ни черта! И она уснула. Идут, молчат. Ни звука. В Москву! Пли! На пузе бог. Перо им в бок! Бог на брюхе. Меньше мухой! Городовой на крыше. Прицелы выше! Священник, отсыпь свинцовых денег! Красная подкладка. Гладко! Пьяные бары – В Самару! Плывет белуга – В Калугу! В слуховом окне пулемет. По черной лестнице вперед! Готов, разбил мозги. Ни зги! Пристав – В лоб выстрел! А, прапор – Добро пожаловать! Ты белый, А пуля ала ведь. Друг, площадь очищена! Винтовка, пищи на! Эй, загнем тебе салазки, Белая повязка! 22.
Сверкая в сумрачной заре, Стояли над Невою замки В оградах, колючих как окунь. Один, малиновый, горел Решеткой огненною окон, Толпя кумиры над собой. Другой был сер и строг, Как тайной прелести острог, Осев на толстый зад, К Неве поворотясь стеной, Лишенной золотистых глаз, <Он> походил на белую свинью. <Стоял поодаль> третий У позолоченной иглы. На высоту Чугунной конницей взлетев, Возница кровлю украшал, Коней железных укрощал. Напротив – крепость на убой: Сюда возили недругов царя, Чтоб памятник сложить веревкой и огнем Про этот шест и вестника крылатого на нем. И был угрюм, недобр Его одетый пушкой выступ: Он угнетал во сне и наяву. И сумрак, как седой камчатский бобр, Одел красавицу Неву. 23.
Летит чугун, заразы вой. Ты сказочки рассказывай, А мы, твой зная сказ, Пройдемся наискось, Пустынною пустыней. Все окна здесь черны. Зубчатый край стены Небесной синевы Отвоевал широкий угол. За полумертвые дворцы, В чехол закутанные мглы, Идет пустынная дорога. Блестели лезвия пришельцев наглых, И кто-то лез, в тень призрака сужась, За особняк узорный, вея ужас. Зачем чернело дико дерево садов, Где листья трепыхались, как множество годов? Зачем нагнулось низко Оно к земле? И белая записка В сетях его колючих, в сучков его кремле? И лист одинокий и желтый, Ударив о землю (плашмя), Нам шепчет: «Тяжел ты Голос, которому внемлю, – Топот громад». 24.
Не бесись, Ведь ты не на небеси! Это чудо: озеро серое, Золотого севера Почерк волн с красным отливом. Щуки плещутся. Рядом утесы с шумящей сосной. Синеет луг, голубая лужайка, на ней Незабудка цвела. Пришел косарь с косой, Перо павлина в шляпе, Мешок для сена пуст. Скосил лужайку он, Сложил в мешок И в город снес На царскую конюшню. Всю ночь жевал травы мешок, Волнуясь черной гривой, конь С блестящим оком. И незабудка только ночь В училище его живота ночевала, А утром на возу перекочевала В Горячее поле, как стебель навоза, – Греть детей босяка. И много сестер увидала В стенах пещеры, в снегу. Товарищи: труд, незабудка и конь. И братва зажжет огонь. 25.
Добрые, хорошие красавчики, Сложим все винтовки, Разобьем мерзавчики, Белые головки. На пустой бочонок, Бочонок от вина, Созовем девчонок Целовать спьяна! Ой, девчоночки, ухнем! Ай, красоточки, ахнем! Ой, молодушки, охнем! Охала, ухала, ахала… Ходим мы и сохнем, Да огнем всполохнем По незримому врагу. Эй, девчата, ни гу-гу! Это уж четвертый погреб. Мы, как рыбы, в <винном мехе>. Не бывает ног у рыб. Эй, сюда торговку смехом! 26.
Мы писатели ножом Мы мыслители брюхом Ученые корки хлеба Художники копоти Мы пророки грязных штанов Мы любители желудка Любовники водосточной трубы Счетоводы галок и ворон Мы скрипачи зубной боли Мы влюбленные в простуду Обжоры прошлым годом Пьяницы вчерашнего дня Мы торговцы черных небесных очей Мы богатеи желтых червонцев на дереве Священники хохота Богачи зари Божьи дети – Все мы, все мы сегодня цари! 27.
Нищие мы. Спим в снежных норах на морозе. Мы ночные цари на обозе Дворцовых нечистот. Наш город – вторая столица – в навозе, Наши дворцы <живьем нарастали> И мы с нашими девушками, Матерями, отцами и детьми Спим в столетнем конском кале. А вы, цари, спите во Бозе. Мы, цари на обозе Будем жить Тлея, Светлея. А вы заснули во Бозе. Если не пропляшу Кровавый шут Я, Старый безбожник, Пляску портновских ножниц, – Моя шутка <будет> петля. 28.
Братушки, братушки, братушки! Часа предсмертного сватушки! Тесно и больно в груди. Кто с неба смотрит? – гляди! Это драка снежных дур Со широкою метлой. Это бродит бедокур, Крик «долой!» 29.
Давно ли было? Гирями горя согнуты, Ветер развеял лоскуты – Идут. А, Волга, не сдавай! Дон, помогай! Кама, Кама! <Ты орлина>! <А вот и> Днепра чуприна! Здравствуй, ржаная рать. – Всем помирать! Эти широкие кости С бледными, злыми, зелеными лицами, Прежде кротки и добры <Граждане навозной столицы> Глухо прорвали плотину и хлынули Туда, где полки голые шашки вынули. С челюстью бледной, дрожащей, угрюмой, С окаменелою думой Идут, согнутые горем <Навозных пещер> кроты Крикнуть престолу: «Ты!» Дать по-бурлацки в зубы и в морду. Ответа искать с кого. И не обеднею Чайковского, Такою сладкою, что тают души, А первою чугунною обедней, А черною всенощною смерти, Чтоб раскорячились по снегу туши, Ответил выстрел первый и последний. Дворец свинцовыми устами Похож на мертвеца, Похож на Грозного-отца, Народ любимый целовал – Тот хлынул прочь, за валом вал. 30.
– Что варишь, Товарищ? – Из оха и уха Уху. Добавь сюда: – Зх! – Их! – Ах! Ноябрь 1921.
<Снезини>
Деймо в 3-х деинах
<1-е деймо>
Снезини. А мы Любоча хороним… хороним… А мы беличи-незабудчичи роняем… роняем…
Веют снежинками и кружатся над Снегичем-Маревичем.
Смехини. А мы твои посестры, из подолов незенных смехом уста засыпаем, смехоемные…
Немини. А мы тебе на помощь… на помощь… Снимем с вольных уст повязку немовую, немязливую…
Слепини. А мы тебе глазины снимем слеповые, <повязку> слепязливую…
Снезини. Глянь-ка, глянь-ка: приотверз уста, призасмеялся – жаруй! Приоткрыл глаза, прилукавился… Нацелился. Ой, девоньки, страшно!
С криком разбегаются. За ними, смеясь и со словами «люби меня», гоняется и касается до них руками Снегич-Маревич. Пойманные остаются на месте. Смехини роняют вдогонку смех. Немини надевают повязки на уста видочей. Слепини слепят глаза чужим, поникая ликом.
Березомир. Сколько я видел игр… сколько игр (плача), ах, сколько игр!
Сказчич-Морочич (натягивая гибучие ветви березовые).
Дрожат в струнах <Влажные> Черные руна. И мучоба Вникает в звучобу, Как девушка в любой… Я пьян собой.Береза, подобная белокрылым гуслям, звукает. Воздушатый пальцами, незримый остается звучило. С разных концов, зыбля жалами и телами, приползают слепоглазые, слухатые <змеи> и, угрожающе шипя, подымаются по стволу.
Поделиться с друзьями: