Чтение онлайн

— А ну его!..

Черная несколько раз гавкнула, исполнила свой собачий долг и побежала обратно по (черному с желтизной) жнивью.

. . . . .

Стригся и брился в быковской парикмахерской. Вышел оттуда и не понимаю: почему так тоскливо, так тягостно на сердце. О чем говорили с парикмахером? Ах, да. Он рассказывал о своих военных делах. Как ему повезло. У командира батальона прикомандированный к нему парикмахер «стала пухнуть» («Вы понимаете? Да?»). Ну и он спешно откомандировал ее в другой батальон. И вот эта «пухнущая», давно уже разродившаяся и уже давно отстрадавшая женщина (я даже имени ее не знаю) прибавила горечи к моему и без того горькому дню.

А еще что? Ах, да. Спросил:

— Где же тот старик еврей, который работал здесь прошлым летом?

— Ах, Ефим Исаич! А он умер. Поехал к себе на родину, на Украину, и — в дороге умер.

— Он ведь, кажется, и жил здесь — на чердаке?

— Да, летом жил. У него там и кроватка осталась — хорошая, железная. И тюфячок.

И вот опять — кроватка и тюфячок, стоящие на чердаке этого деревянного дома в Быковке, долго не выходят у меня из памяти.

И по-настоящему больно.

Меня давно уже спрашивают: почему вы такой молодой и седой? Потому и седой, что…

А что за этим «что»? Добрый? Добрый ли? Не знаю, не уверен. Но где-то во мне сидит очень чувствительная мембрана.

. . . . .

Ивы (ветлы) над плотиной у пруда. Сперва они были зеленые, потом серебристо-серые, потом покраснели, а сейчас опять в серебре (снег и иней).

. . . . .

Бунин в стихотворении (прекрасном стихотворении) «Художник», посвященном Чехову:

Это — неправда, неверно, неточно. Чехов так думать не мог, уже по одному тому, что он черно-белый, как кинематограф. Это Бунин живописен и красочен, это его палитра и его поэтика.

. . . . .

Уже четыре месяца ношу в бумажнике вырезку из «Ленинградской правды». Любуюсь и не могу налюбоваться, радуюсь и не могу нарадоваться маленькой заметке, напечатанной под рубрикой «Происшествия»:

Чемоданы в подъезде

Младший сержант милиции Н. В. Трифонов в подъезде дома № 8 по Садовой улице обнаружил два неизвестно кем оставленных чемодана.

Подождав некоторое время, сержант вынужден был отправить вещи в отделение милиции до обнаружения владельцев, а сам, находясь на посту, наблюдал за подъездом.

Только к вечеру он увидел у дома двух подростков. В руках у них были покупки, они с растерянными лицами тревожно смотрели по сторонам.

Владельцы чемоданов, приехавшие в ремесленное училище из Кировской области Аркадий Пожарицкий и Владимир Беспалов, решили посмотреть город. Они оставили свои вещи в подъезде и ушли гулять.

Явившись к дому, ребята и не знали, сколько тревоги они причинили постовому милиционеру.

Не знали эти милые, чистые деревенские мальчики из далекой Кировской области, сколько радости доставили они — уверен в этом — многим, читавшим газету.

А напиши об этом рассказ — получится или слащаво или смешно.

. . . . .

Замоскворечье. Надпись на заборе:

. . . . .

Последняя хохма Светлова:

. . . . .

Стою в очереди в булочной Филиппова на улице Горького.

— А зачем же вы, раб божий, курите?

Вздрогнул, обернулся. Молодой человек, бледный, с усиками, в кожаной тужурке. Робко улыбается.

— А вам, — я говорю, — откуда известно, что я курю?

— Я видел… на улице.

Убеждает бросить курить.

— Не выйдет, дорогой. Пороха не хватит. Пробовал.

— Надо просить помощи.

. . . . .

Саша Черный. Какая метаморфоза произошла с ним в эмиграции! На родине он, захлебываясь желчью, издевался даже над тем, что и в малой степени не заслуживало иронии.

А вот его стихи «В Булонском лесу»:

То есть консервная банка, следы мещанского пикника. Сколько яда было бы пролито на эту ржавую банку из-под килек, если бы стихи назывались «В Екатерингофе» или «На Островах» и если бы помечены они были не 1930-м, а 1908-м, скажем, годом!

А тут:

. . . . .

Хорошенькая восьмилетняя девочка говорит захлебываясь, пуская пузыри.

. . . . .

В интеллигентной семье дети положили в карман пальто нелюбимого, надоевшего им гостя записку:

«Незваный гость хуже татарина».

Он не перестал ходить. Может быть, не знал, в каком доме опущена записка.

. . . . .

Сознательные девочки написали мелом на дверях квартиры подруги:

«Ни открывайти Нине у ние восем двоек».

. . . . .

Стиль дома Смирновых-Халтуриных. Веру Васильевну Ваня называет «мадам». Она его — «Халтурин» («Халтурин, не пора ли обедать?»). Вова называет отца — «отцом», да еще на древнерусский лад.

«Отче, вы пойдете на французскую выставку?»

«Отче, вы не брали моего Вальтера Скотта?»

. . . . .

Иринка Карасева, московская жительница трех лет от роду, из служащих, свободная от каких-либо церковных или провинциальных, диалектных влияний, говорит вместо «руки» и «ноги»:

— Руци и нози.

Свидетельствую. Сам слышал.

. . . . .

Маленькая девочка мечтает, когда вырастет, сделаться продавщицей соленых огурцов. Именно почему-то соленых.

Ишь ты какой испанский дворянин! Дон Сезар де Базар!..

. . . . .

Читаю страшную книгу Г. Смита об атомной бомбе. Особенно страшно и отвратительно звучат те строки, где он жалуется, что «ничего не осталось делать, как работать над атомной бомбой в нашей стране. Вначале многие ученые могли надеяться и надеялись на то, что появится на свет какой-то принцип, согласно которому атомная бомба по существу невозможна. Эта надежда постепенно исчезла».

Прелестных вершин достигла наша цивилизация! Надеялись, что не откроют, не изобретут как-нибудь, а все-таки изобрели, открыли… (стр. 235).