Чтение онлайн

30.10.59.

…Новая игра. Маша – это заводная кукла. Аннабелла. Я завожу ее где-то на спине:

– Трк-трк.

И кукла начинает ходить. Делает это она изящно и в то же время скованно, движения плавные и деревянные.

Поворачиваю другой рычажок:

– Трк.

И кукла начинает танцевать и петь.

Самое смешное – когда я ее кладу на спину и кукла закрывает глаза. Она их не просто закрывает, а сжимает с силой, вся морщится при этом.

Нажимаю ей на живот, и кукла говорит:

– Ма. Ма.

Еще нажимаю:

– Па. Па.

Еще.

– Ба. Ба. Шка.

. . . . .

Никак не отучить ее от «можу» и «не можу» (вместо «могу» и «не могу»). Вместо «почему» то и дело говорит «зачем».

Говорю ей:

– Я не хочу дальше играть.

– Зачем не хочешь?

Стоит взглянуть на нее осудительно, и сразу же спохватится, поправит себя:

– Почему не хочешь?

. . . . .

Играли в доктора. Доктором была Маша, я был больной.

С упоением лечила меня, выслушивала, выстукивала, говорила «дышите», «не дышите», делала уколы, капала в нос – понарошку, но из настоящей пипетки.

Я у нее спрашиваю:

– Доктор, скажите, я поправлюсь?

– Нет, не поправитесь, – заявляет доктор.

Меня это как-то по-серьезному огорчило и даже рассердило.

– Как не поправлюсь? Зачем же вы тогда ходите ко мне и лечите меня, если я не поправлюсь?

– Я потом еще приду.

– Вылечите меня? Поправлюсь я?

– Нет.

Я понял, в чем дело: боится, что, если я поправлюсь, ей нечего будет делать и игра прекратится.

Но, видя мое огорчение и возмущение, она говорит:

– Сейчас поправитесь, а потом, когда я приду, опять заболеете.

. . . . .

Только что бабушка водила Машку в ванную мыться перед дневным сном. Вытирала ей физиономию. Машка спрашивает:

– Губки сухие?

– Сухие.

– Непохоже.

Мы все смеемся и умиляемся, и вот уже даже в тетрадь это событие попадает, но по существу это совсем не то, что должно попадать в эту тетрадь.

Случаи, когда Маша взросличает, не самые интересные. Ведь это – прямое подражание маме, обезьянство чистой воды и самодеятельности, творчества здесь – ни на копейку.

. . . . .

Стучит в дверь:

– Тук-тук.

– Кто там?

Басом:

– У-го-мон. Кто у вас здесь не спит?

– Я не сплю.

Входит:

– Я сейчас буду вас угоманивать. Я вас угомоню.

. . . . .

А вчера пришла, просит дать какую-нибудь книгу.

– Папа, дай книжку. Пожалуйста. Я без спросу не хочу брать.

5.11.59.

…Склонность к юмору, к острячеству не оставляет ее. Вчера взяла бумажку от тянучки, бумажка свернулась в трубочку. Машка сунула ее в рот и говорит:

– Папироска.

Я говорю:

– Не папироска, а мамироска.

Каламбур до нее не дошел.

– Нет, – говорит, – папироска.

Потом вдруг осенило. Засмеялась и говорит:

– Машироска.

. . . . .

Это еще на даче было. Обращаюсь к Машке:

– Пожалуйста, дай очки!

А она:

– Где кабачки?

Позже я ставлю на живот грелку и говорю:

– Брюхо болит.

Она хохочет:

– Брюки болят?

И острить любит, и к рифме ее тянет.

7.11.59.

Праздники. А мы с Машкой на больничном положении.

Температура у нее все эти дни прыгает. Кашляет. Жалуется на горло.

И другие вещи огорчают меня. Например, те страхи, которые вдруг напали на Машку. Уходишь из столовой, а она:

– Не уходи! Я боюсь! Я боюсь одна!

– Кого ты боишься? Чего ты боишься?

– Боюсь!

И не знаешь что делать, как разогнать эту нечисть, эти призраки, мешающие Машке засыпать, спать, играть.

Вот еще один минус единственного ребенка! Боятся, конечно, и в больших семьях, но там ребята или не дают друг другу пугаться, или пугаются скопом, все вместе, а в этом не только ужас, но и радость и даже блаженство.

. . . . .

Вчера мама подарила Маше к празднику два больших надувных шара. Маша принесла их показать мне. Я говорю:

– Кому это? Маше и Алеше?

– Нет, это мне.

– Ты же большая. Ты же – мама.

Нет, жалко ей шариков. В конце концов Маше (то есть маме Элико) она согласилась подарить один шарик, а мне – нет.

Сегодня, когда я завтракал в столовой, пытался возобновить этот разговор.

– Так как же? Подаришь Алеше один шарик?

– Нет, я что-нибудь другое подарю.

– Какая же ты мама?!

– Мне они нравятся, эти шарики.

Объяснил, что именно то, что нравится, и надо отдавать другим.

Слушала внимательно, но поняла ли – бог ведает.

Говорит:

– Я тебе одну тряпочку подарю, у меня есть.

– Не надо мне тряпочек.

– Алеша, я сейчас принесу тряпочку.

– Не хочу я быть Алешей. Не хочу быть твоим сыном. Я – папа.

Для нее это большое огорчение.

Говорит:

– Папа… На тебе шарик… понарошку. Алеша, на, возьми!

И подает мне что-то воображаемое в щепотке.

– Нет, – говорю, – такого шара мне не надо. Вот тебе Алеша! На! Играй!

И понарошку даю ей маленького Алешу.

Она расстроена.

Однако шарик мне так и не подарила.

Я тоже огорчен. Но, поразмыслив, нахожу утешение.

Глупая Маша не научилась еще (и дай бог не научится) лицемерить. Она не догадывается, что шарик этот мне не нужен, что я все равно его не взял бы, что она могла сделать этот великодушный жест, ничем не рискуя и ничем не жертвуя.

И это меня радует. Ведь даже Машкин эгоизм – проявление чистой младенческой души.

9.11.59.