Чтение онлайн

Чтобы замаскировать постигшие его неудачи, правительство заявило, что в последних событиях, разыгравшихся в Германии, оно не усматривает ничего тревожного для французского общества [95] . По заверениям власти, положение Франции не было поколеблено или задето, и интересам ее не грозило никакой опасности. А между тем спустя некоторое время правительство не только с величайшей поспешностью отозвало французские войска из Мексики и оккупационный корпус из Рима, но и выработало законопроект, вдвое увеличивавший расходы страны на национальную оборону (12 декабря).

Завеса понемногу стала раскрываться. Как только правительству 2 декабря изменило счастье, обществу тотчас же бросились в глаза его ошибки. Как только император перестал побеждать, он сразу потерял сбою популярность. Масса сельского население еще оставалась ему верна в силу своего невежества и косности; но рабочий класс начинал с каждым днем все решительнее высказываться против него. Международное товарищество рабочих, основанное в 1834 году, распространило свое влияние в городах, особенно в Париже, подняло знамя революционного социализма и открыто стремилось к установлению республики [96] .

Духовенство и его сторонники готовы были скорее бороться с Наполеоном III, чем служить ему. Буржуазия, ободряемая явным упадком империи, снова начала фрондировать, злословила насчет императора и его окружения и также подготовляла словом и пером месть за 2 декабря. Образованная молодежь была в подавляющем большинстве враждебно настроена против правительства. Из ее рядов вышла республиканская партия, уже совершенно готовая перейти к действиям; своим радикализмом она оставляла далеко позади себя демократическую левую Законодательного корпуса. Гамбетта был уже кумиром Латинского квартала; Рошфор дебютировал своими Французами времен упадка (Franais de la decadence) — этой прелюдией к знаменательному Фонарю (La LanterneJ; Тридои опубликовал книгу, посвященную Эберу; Кары (Les chdtimenisj Виктора Гюго распространялись и читались повсюду; Слова Лабиена (Propos de Labicnus) [97] , несмотря на принятые полицией меры, были у всех в руках. Небольшие, якобы литературные, газетки беспощадно преследовались администрацией, однако прежде чем умереть, они успевали поднять шум (Голос школ — La Voix des Еcoles, Левый берег — La Bive gauche, Кандид — Candide, Независимая мораль — La Morale independante); отношение их к церкви было так же агрессивно и непочтительно, как и к империи (а это что-нибудь да значит). Наконец, французские студенты выделялись своей экзальтированностью на все чаще созывавшихся международных конгрессах, где прославлялись не только свободомыслие, но и республиканская идея.

Декрет и письмо 19 января 1867 года. Наполеон III чувствовал, что мало-помалу вокруг него нарастает волна антипатии и даже презрения. Истощенный болезнью, встревоженный, нерешительный, колеблющийся между противоположными партиями, он снова склонился к партии реформ. Лидер третьей партии, романтические иллюзии которого временами разделялись императором, уверенно утверждал, что спасет монархию, если Наполеон III пожелает ему довериться. Тогда император составил декрет и написал известное письмо 19 января, давшее Эмилю Оливье основание надеяться на близкое торжество.

На самом деле эти два документа не давали полного удовлетворения пожеланиям Оливье; содержание их показало, что Руэр старался удержать императора от слишком широких уступок. Декрет предоставлял отныне каждому депутату или сенатору право интерпелляции. Вместе с тем право палаты отвечать адресом на тронную речь было отменено; с другой стороны, право интерпелляции было обставлено такой сложной предварительной процедурой, что в большинстве случаев оно фактически превращалось в фикцию. И действительно, для того чтобы внесенная интерпелляция могла — публично обсуждаться, требовались подписи по меньшей мере пяти членов и согласие четырех бюро из девяти в Законодательном корпусе и двух из пяти в Сенате. При этом прения не должны были заканчиваться мотивированным переходом к порядку дня и не могли иметь иного следствия, кроме простого отклонения или передачи в соответствующее министерство.

С другой стороны, так как император объявил, что он может поручить каждому из министров выступать от имени правительства во время прений в Сенате или в Законодательном корпусе, то на первый взгляд можно было подумать, что этим он до известной степени признает принцип ответственности министров. На самом деле ничего подобного не было. Письмо к государственному министру, сопровождавшее вышеупомянутый декрет, совершенно определенно разъясняло, что министры будут по прежнему зависеть только от монарха, что они по прежнему не могут быть членами Законодательного корпуса, что никакой солидарности кабинета не будет установлено и что министры просто будут выступать перед палатами от имени главы государства по специальному его поручению.

В том же письме объявлялось предстоящее внесение двух законопроектов: один из них освобождал газеты от административного произвола, но подчинял их суду исправительных трибуналов, а не суду присяжных; другим восстанавливалось право собраний, но так, что собрания политического или религиозного характера могли во всякое время либо запрещаться администрацией, либо закрываться по усмотрению полиции.

Колебания Наполеона III; борьба Руэра и Эмиля Оливье. Сделанные Наполеоном III уступки не соответствовали надеждам и пожеланиям общественного мнения, которое в это время уже не могло удовлетвориться такой скромной программой. Во всяком случае реформа могла стать полезной для империи лишь при условии, что император захочет применить в широком масштабе новые принципы, которые он, казалось, воспринял, и поспешит призвать к власти новых людей. Но этого-то, по свойственной ему нерешительности, он и не сделал.

Общество ожидало отставки Руэра, а на самом деле положение его, по видимому, еще более упрочилось, так как он не только сохранил пост государственного министра, но вдобавок получил и портфель министерства финансов. Вскоре-после того. Руэр со свойственной ему самоуверенностью хвалился перед Законодательным корпусом тем, что давно сочувствовал либеральным намерениям императора и всеми силами содействовал успеху реформаторских начинаний (которые он в действительности собирался задержать насколько возможно, а затем предполагал провалить вовсе). Но большинство собрания, которое предпочитало Руэра Эмилю Оливье и понимало его с полуслова, покрыло эту лицемерную выходку бурными аплодисментами. Под покровительством государственного министра составилась обширная группа депутатов (так называемый кружок улицы Аркад) с чисто реакционной или консервативной программой.

Сенат, как будто встревоженный возросшим значением нижней палаты, пожелал составить ей противовес и принять участие в законодательной деятельности. Правительство пошло навстречу этому желанию, предложив ему вотировать сенатский указ (сенатус-консульт 12 марта), который дал Сенату право не только решать вопрос о соответствии предлагаемых законопроектов требованиям конституции, но и рассматривать их по существу, а также отсылать обратно в Бурбонский дворец (в Законодательный корпус). Затем по настоянию Руэра и его друзей император принудил Валевского сложить с себя звание председателя Законодательного корпуса. Законопроекты о печати и о публичных собраниях систематически игнорировались, не подвергались обсуждению и, казалось, были отложены в долгий ящик.

Одним словом, Эмиль Оливье был кругом одурачен и сделался мишенью для всеобщих насмешек. Сначала он старался скрыть свою досаду, но через несколько месяцев потерял терпение и в резкой речи напал лично на «вице-императора», которого изобразил злым гением империи и Франции. Но эти нападки только упрочили положение Руэра, к которому император обратился на следующий день с самым дружеским письмом и которому пожаловал брильянтовые знаки командорского креста Почетного легиона, чтобы вознаградить его за «несправедливые нападки, предметом коих он стал» (12 июля).

1867 год; «темное облако». Однако декрет 19 января, несмотря на недобросовестность правительства и мамелюков [98] , начал приносить свои плоды: некоторые интерпелляции все-таки невозможно было устранить, а злоупотребления и ошибки империи разоблачались теперь гораздо смелее, чем прежде. Внешняя политика Наполеона III давала повод особенно резкой критике оппозиции. В марте 1867 года Тьер со свойственной ему ясностью обрисовал в Законодательном корпусе различные фазы германской «революции», столь грозной для Франции, которую император не сумел ни предупредить, ни направить, ни использовать [99] . «Нет такой ошибки, — с грустью воскликнул Тьер, заканчивая речь, — которую можно было бы еще совершить». Тщетно Руэр возражал, что правительство не совершило ни одной ошибки. Хотя большинство и аплодировало этому смелому утверждению, но в глубине души оно само ему не верило и разделяло мнение Тьера, выражавшего мнение почти всей Франции.