Чтение онлайн

Бисмарк. Отто-Эдуард-Леопольд фон Бисмарк-Шенгаузен родился в 1815 году в Шенгаузене, в старой Бранденбургской марке. После бурно проведенной молодости он проживал в своих поместьях, когда в 1847 году его избрали депутатом в так называемый соединенный ландтаг, созванный Фридрихом-Вильгельмом IV. Саркастическая дерзость, с какой он выступал против всех новых идей, его пренебрежительное отношение к общественному мнению, подчеркнутое презрение к избитым общим фразам и к знаменитостям текущего дня вызывали всеобщее смущение. Но даже противники признавали смелость и гибкость его таланта; он не имел ораторского дарования и запинался, но умел в надлежащий момент найти меткое словцо и образ, врезывающийся в память. Он отличался всеми типическими чертами юнкерской касты: простой и сердечной набожностью, ненавистью к демократии и к городам, невозмутимым хладнокровием [182] и мужеством, ясными и определенными понятиями обо всеми непоколебимой верой в собственное суждение. Во время революции 1848 года он примыкал к придворной камарилье, которая, приютившись вокруг Фридриха-Вильгельма IV, боролась против политики Кампгаузена, Бунзена и Радовица.

Впоследствии неоднократно указывали, что между поведением Бисмарка в 1848 году и его политикой в последующие годы замечаются противоречия, но противоречия эти скорее кажущиеся, чем действительные. Он в то время отвергал не идею германского единства, а те условия, которые Франкфуртский парламент хотел навязать Пруссии, и если он высказывался против войны за герцогства, то потому, что война могла тогда привести лишь к замене датского короля каким-нибудь мелким князьком, который роковым образом должен был сделаться для Пруссии враждебным и подозрительным соседом. Он еще верил в возможность тесного сближения с Австрией, но опыт разрушил его иллюзии. Будучи делегатом Пруссии на союзном сейме, он вступил в открытую борьбу с австрийскими представителями Туном, Прокеш-Остеном и Рехбергом (1851–1859); Впечатления, вынесенные им из этой борьбы, он выразил в знаменитом докладе: «В наших союзных отношениях я усматриваю ненормальность, которую раньше или позже придется лечить ferro et igni» [183] .

Из этого исходного пункта, т. е. из мысли о неизбежности разрыва с Австрией, вытекала вся его политика. Не было человека, более проникнутого реализмом и менее зараженного предрассудками и сентиментальностью, чем Бисмарк; воспоминания о 1806 годе столь же мало мешали ему пользоваться любезным содействием Наполеона III, как память об ольмюцском унижении — домогаться милостей Горчакова. Политические «долги», в которые он входил по отношению к другим державам, нисколько его не тревожили, ибо он был уверен, что с помощью различных уловок так или иначе разделается со своими обязательствами. Если бы кредиторы вздумали проявить излишнюю требовательность, то, будучи «больше пруссаком, чем немцем», он не стал бы оспаривать их векселя, лишь бы собственный его барыш (т. е. барыш для Пруссии) показался ему достаточным. Ставка была огромная, и он внимательно следил за игрой и старался играть наверняка; а во всем остальном он полагался на счастье и, как завзятый игрок, любил риск и сильные ощущения. Сильно развитое воображение и смелая предприимчивость, характерные для выдающихся политических деятелей, уравновешивались в нем величайшей хитростью, осторожностью и здравым смыслом. Он не знал ни щепетильности, ни злопамятства; на договоры он смотрел как на временные комбинации и считал их устарелыми, лишь только извлекал из них всю возможную выгоду.

Очутившись у власти, он открыто заявил австрийскому посланнику: «Отношения между Пруссией и Австрией должны измениться к лучшему или к худшему; мы желаем первого решения вопроса, но вынуждены готовиться и ко второму». А когда граф Карольи стал приводить смягчающие обстоятельства и доказывать, что затруднения, вызывавшие недовольство Бисмарка, коренятся в истории и в той роли, которую Австрия в течение ряда столетий играла в Германии, его собеседник возразил: «Тогда перенесите свой центр в Пешт». Австрийский министр Рехберг выслушал это приглашение с неудовольствием, нисколько не удивившим Бисмарка, который не был настолько наивен, чтобы надеяться на достижение своих целей лишь путем убеждения противника. С этого момента он начал подготовлять в Европе благоприятную для Пруссии политическую ситуацию.

Противники обвиняли Бисмарка в том, что внешняя политика являлась для него диверсией против внутренних замешательств. Они преувеличивали. Он не чувствовал никакой симпатии к либералам, — не столько потому, что он их боялся, сколько потому, что считал их людьми простоватыми именно за их манию принимать абстрактные формулы за реальную силу. Однако он признавал, что недовольство либералов имеет под собой некоторое законное основание. Если они упорно отказывали правительству в отпуске военных кредитов, то потому, что они не верили в его энергию, и лучшим средством обезоружить их оппозицию являлось, по его мнению, удовлетворение национальной гордости. Он не забыл революции 1848 года и того, как франкфуртские доктринеры отреклись от своей программы и примкнули к Фридриху-Вильгельму IV; и он тоже рассчитывал ценой славы купить их отречение от их программы.

Король очень волновался и готов был отказаться от престола; но Бисмарк объявил, что согласен управлять без парламентского большинства и без вотированного бюджета. Депутатам, упрекавшим его в нарушении конституции, он отвечал, что конституция не предусмотрела того случая, когда палата отказывает монарху в необходимых средствах; что вся жизнь состоит из компромиссов и что если одна из сторон отказывается от сделки, то конфликт неизбежен, а тогда побеждает сильнейший. Граф Шверин уточнил эту мысль в известной фразе: «Сила преобладает над правом».

Палата вотировала министерству недоверие (1863) и была снова распущена. Правительство издало указ, дававший администрации право приостанавливать газеты после двух предостережений. В стране началось сильнейшее волнение; некоторые муниципальные советы умоляли короля восстановить согласие между династией и народом, но их заявления встретили самый недоброжелательный прием со стороны Вильгельма. Тогда они перестали участвовать в официальных торжествах и отказались праздновать день рождения монарха. Все ухищрения министра внутренних дел Эйленбурга не помешали избирателям снова послать в палату оппозиционных депутатов, и сессии 1863 и 1864 годов отличались чрезвычайно бурным характером [184] .

Франкфуртский конгресс и польские дела. Этот конституционный конфликт приводил в смущение германских сторонников Пруссии, а ее противники пытались воспользоваться их затруднительным положением. Австрийский министр Рехберг, который некогда во Франкфурте имел столкновения с Бисмарком и даже вызывал его на дуэль, был человек сангвинического темперамента, но обладал здравым смыслом; он понимал слабые стороны Австрии и всю изолированность ее положения в Европе. Благоразумие советовало австрийскому правительству избегать широких планов и честолюбивых замыслов, но, на беду, не все товарищи Рехберга отличались такой же осторожностью.

Шмерлинг, который в 1848 году был министром имперского наместника (избранного Франкфуртским парламентом), соединял с непоколебимой верой в свою собственную гениальность величайшую развязность и смелость; чтобы обеспечить господство немецкого элемента в Австрии, он хотел твердо упрочить авторитет Франца-Иосифа в Германии, не замечая, что он попадает таким образом в заколдованный круг. На его стороне стояли директора министерства иностранных дел Мейсенбург и особенно Бигелебен, человек ученый и просвещенный, но полный предвзятых идей и вероисповедных предрассудков. Под Рехберга втихомолку подкапывался военный советник австрийского императора Мориц Эстергази, остроумный и весьма симпатичный, но неуравновешенный и нерешительный человек, с ужасом отступавший перед «микробами, кишащими в капле воды, которую ему приходится разглядывать под микроскопом», и ревниво относившийся ко всякому сопернику. Клерикальная партия во всей Европе была крайне раздражена итальянскими событиями и замышляла крестовый поход, во главе которого должна была стать Австрия.

Франц-Иосиф, лично руководивший иностранной политикой, не всегда мог быть уверен, что природный здравый смысл убережет его от неблагоразумных шагов. Несмотря на свое добросовестное отношение к делу и замечательную память, он все-таки терялся в деталях. Наполеон III упрекал его в недостатке энергии; вернее было бы сказать, что ему не хватало постоянства. Он оставлял за собой право высказывать окончательное решение в важных делах, а это значило, что среди своих приближенных он выбирал одного, пользовавшегося его особенным доверием, и следовал его советам; но он не прощал этому человеку подобного посягательства на свою личность и тайком устранял советника как раз в тот момент, когда давал ему наиболее решительные доказательства своего благоволения. Это придавало политике императора известную непоследовательность, отчасти объяснявшуюся также, упадком духа и печалью, которые оставили в его душе пережитые испытания.

Шмерлинг убедил своего государя взять на себя инициативу реформы Германского союза, которая поставила бы Пруссию в подчиненное положение в Германском союзе, а так как недавний пример доказал, что от союзного сейма нельзя добиться согласия на такую реформу, то Шмерлинг посоветовал Францу-Иосифу непосредственно обратиться к германским государям. Австрийский император созвал их на конгресс во Франкфурте (17 августа 1863 г.). Собрание было блестящее. Франц-Иосиф неожиданно обнаружил талант председателя парламента; ему удачно помогал саксонский король, руководивший большинством. Прусский король по совету Бисмарка не поехал на конгресс, и его отсутствие заранее лишало франкфуртские резолюции всякого действительного значения. Когда Рехберг, одобривший, впрочем, проект Шмерлинга лишь после упорного сопротивления, предложил съехавшимся монархам не считаться с отсутствием Пруссии, то они уклонились от решительных заявлений. И Австрия лишний раз могла на опыте убедиться в действительной ценности своих союзников.