Чтение онлайн

У нас здесь полный кризис внешней политики из-за Дунайских княжеств, и как раз сегодня государь должен сделать выбор между Горчаковым и Будбергом*, находящимся здесь… Точно определить, в чем состоят разногласия между этими двумя господами, дело нелегкое. Во всяком случае, тут больше личных мотивов, чем политических… Пикантной подробностью дела является сверхрусский патриотизм Будберга, не признающего никакой осмотрительности, никакого выжидания и явно стремящегося стать русским Бисмарком…Нет ничего страшнее русского патриотизма у немца. Это все равно что взбунтовавшийся трус… а между тем необдуманные выходки сейчас более нежели когда-либо неуместны в нашей политике, которой для достижения успеха нужно лишь понять самоё себя и предоставить дело времени и силе вещей.

Мне бы очень хотелось воспользоваться обоими этими вспомогательными средствами для восстановления здоровья нашей дорогой Дарьи — бедняжки, дошедшей, по милости какого-то глубинного изъяна в ее душе, до того, что уже сейчас она ощущает ту обременительность бытия, на которую кто-то пожаловался в возрасте ста лет…* Она настолько погрузилась в болезнь, что, право, не знаешь, за что потянуть, чтобы ее оттуда вытащить…

Но прежде чем проститься, вот поручение к твоему мужу, за которое мне пришлось взяться. Оно исходит от молодого князя Волконского, коему твой муж обещал прислать несколько экземпляров своей заметки по поводу кончины его отца*.

А теперь, еще раз, да хранит Господь вас обоих. Сердечно ваш

Ф. Т.

Петербург. 30 марта 1866

Друг мой Алек<сандр> Иваныч. Пора возобновить нашу прерванную беседу, тем более что в данную минуту есть о чем поговорить…

Итак, немыслимое совершится*. Предложение Пруссии о созвании немецк<ого> парл<амента> — не отсрочит, а упрочит войну…* Это взрыв мины для образования бреши перед приступом… Но эта немыслимость междоусобной войны в Германии есть лучшее свидетельство о совершенном отсутствии всякого историческ<ого> самосознания в современной публике… Это событие не только не немыслимо, оно было неминуемо… В продолжение четверти века, проведенных мною в Германии, я постоянно повторял немцам, что Тридцатилетняя война кроется, т<ак> с<казать>, в основе их историческ<ого> положения и что только русская опека временно сдерживает логическое развитие этой присущей силы*. — Ни один немец, к какой бы партии он ни принадлежал, разумеется, в этом не сознавался и до конца не сознается. Это также составляет характеристическую принадлежность данного положения. — Вопреки очевидного, осязательного собственного интереса племенная стихия в немцах взяла свое. Ненависть их к России пересилила чувство самосохранения. Тут опять-таки повторилось, на опыте, явление, столько раз повторяющееся в истории народных судеб, слагающихся вследствие их нравственного элемента. В характере немцев есть какая-то смесь крайней непрактичности с крайним умственным высокомерием — и эта-то смесь определила их отношение к России. Они, в продолжение тридцати лет, разжигали в себе это чувство враждебности к России, и чем наша политика в отношении к ним была нелепо-великодушнее, тем их не менее нелепая ненависть к нам становилась раздражительнее. Даже явная антинациональность тогдашней русской политики не могла ни на минуту примирить немцев с нею… Это многознаменательный факт… В продолжение сорока лет — единственных в истории судеб немецкого племени — это основное, исторически-роковое раздвоение Германии было сдерживаемо воздействием России. Только под этою опекою, самою благодушною и кроткою, и могло существовать единение между Австриею и Пруссиею, т. е. могла существовать Германия. — Не странно ли, что при нынешних обстоятельствах этот факт, который лежит в основе всего современного положения, преходится всеобщим молчанием — и не только в заграничной печати, но даже и в нашей, даже в «Моск<овских> ведомост<ях>», которым бы по праву следовало восстановить и выяснить его огромное значение*.

Как бы то ни было, в данную минуту этот немецкий разлад, кроме полнейшего удовлетворения для самолюбия нашего, оказывает нам положительную, существенную услугу… Только то, что зачинается теперь в Германии, предупредит, авось, то, что могло бы развиться при содействии Париж<ской> конфер<енции> по вопросу о Дун<айских> княжеств<ах>*, т. е. возобновление западноевропейск<ой> коалиции против России — и это также одна из тех присносущных исторических сил, которых упразднить, ни даже устранить никакой нет возможности, пока не изменятся все существенные условия современного политического мира. И мы были бы самые отъявленные кретины, если бы еще раз, вопреки всем данным, мы стали подвизаться в деле умиротворения начинающихся смут.

Мы не можем достаточно проникнуться убеждением этой, т<ак> с<казать>, стихийной враждебности Запада как целого в отношении к нам… Не союза с ним должны мы искать, а его внутреннего разъединения… Пока его составные части не враждуют между собою, европейская коалиция против нас всегда возможна и близка. Mors Caroli — vita Conradini, mors Conradini — vita Caroli* — вот то убеждение, которое должно жить и действовать в нас как инстинкт и как сознание.

Я читал все инструкции и все последовавшие депеши кн. Горчакова по вопросу о Княж<ествах> и могу уверить вас самым положительным образом, что все эти заявления, будь они опубликованы, принесли бы ему не менее чести, как и ноты его по польскому вопросу * . Они в высшей степени сознательны, определяют в точности и с большим достоинством наши настоящие отношения к делу и настаивают на одном только, чтобы всякое внешнее насилие — под каким бы то ни было предлогом, — могущее исказить естественное развитие дела, было устранено… В случае же явного нарушения этого условия мы, не обинуясь, постановили casus belli… [20] Мы не должны забывать, что при теперешних обстоятельствах наше даже самое энергическое действие должно быть более отрицательного, чем положительного свойства.

Знаете ли, что над вами висит предостережение*, — говорю вам это по секрету. — На воре шапка горит… Однако же до сих пор большинство Совета, т. е. весь Совет, за исключением председателя и маленьк<ого> человечка Фукса, противится всякой подобной мере. Ваши намеки на статью, помещенную в «Nord», сильно раздразнили*. — Но… страшен сон, да милостив Бог… и Его-то покрову я вас и поручаю.

Петерб<ург>. 4 апреля 1866

Спешу досказать и выяснить мой вчерашний телеграф * . — Говорю не от своего имени, но от имени всех усердных и искренних друзей «Моск<овских> вед<омостей>». Вот как им, здесь, представляется положение дел.

Вследствие предостережения сочувствие огромного большинства на стороне вашей. Мотивированье предостережения всем почти кажется недобросовестным и нелепым. От вас, и от вас одних, зависит решить дело в вашу пользу или расстроить его, — судя по какой дороге вы теперь пойдете. Перед вами их две: или идти напролом — очертя голову и обходя существующий закон — и несколькими взрывами раздражения, впрочем, весьма естественного, вызвать какую-либо катастрофу в существовании «М<осковских> ведомостей». Вот чего желают, чего ждут, на что рассчитывают все их разнородные, но в этом единодушные недруги и недоброжелатели ваши… * Или, в полном сознании вашего призвания, вашего огромного значения для общего дела, ваших обязанностей к России, сберечь себя для нее и не выдать противной стороне занимаемой вами позиции, а, напротив, усилив ее, довершить вами начатое, а это вам так легко — при некоторой сдержанности. Вам стоит только, удовлетворив без отлагательства закон, на другой же день продолжать вашу беседу с публикою, как бы не обращая внимания на неуместную, неприличную выходку, которою, со стороны, пытались было перебить вашу умную, добросовестную речь, — но тут же, исподволь, выясняя спокойно и отчетливо, в чем кроется преднамеренное, умышленное malentendu, [21] послужившее поводом к предостережению, а именно: могут ли люди, хотя и влиятельные, хотя и высоко поставленные, но которых мнения явным образом противуречат не только всякому национальному чувству, всякому национальному стремлению, но и положительному направлению всей правительственной системы, — могут ли эти люди, кто бы они ни были, претендовать на правительственный авторитет и на те права и привилегии, которыми закон оградил неприкосновенность правительственной власти? и противодействовать этим людям — значит ли подрывать доверие к правительству? За фактами, для пояснения дела, ходить далеко не для чего, а сгруппировать и осветить надлежащим светом — на это вы большие мастера… Вот, друг мой Алек<сандр> Ив<аныч>, вот что поручено было мне передать М<ихаилу> Н<икифоровичу> от имени всех его здешних искренно преданных, но сильно озабоченных друзей и поклонников * .

Ф. Тютчев

P'etersbourg. Samedi. 9 avril 1866

Ma fille ch'erie. — Je continue… pour abr'eger les pr'eliminaires… La grande pr'eoccupation de ces derniers jours c’'etait la composition de la commission d’enqu^ete, dont le personnel offrait toutes les garanties d’ing'enus en fait d’informations, devant aboutir `a un r'esultat s'erieux…* On 'etait persuad'e qu’entre leurs chastes et pudiques mains l’'ev'enement du 4 avril prendrait les proportions d’un fait isol'e, d’un coup de t^ete d’un 'energum`ene ne se rattachant `a rien, surtout pas au fond de la situation, attendu que le propre de ces braves gens est de ne pas admettre qu’il y ait un fond `a quoi que ce f^ut — toutes ces craintes trop bien fond'ees ont pr'evalu et hier toute l’affaire a 'et'e remise aux mains de Michel Mouravieff l’in'evitable… dura necessitas qui ajoutera encore pour certaines gens `a l’odieux de l’attentat. Jusqu’`a pr'esent l’assassin est un mythe, conservant toute sa pr'esence d’esprit et m^eme faisant preuve, `a l’occasion, d’une sorte d’enjouement railleur, vis-`a-vis de ses candides interlocuteurs… Ainsi, sur une question qui lui a 'et'e faite relativement `a sa criminelle inspiration, il a r'epondu qu’il la devait `a la lecture des 'ecrits de Katkoff, en ajoutant, что он вообще придерживается мнений этого почтенного писателя… On dirait qu’il prend `a t^ache de justifier l’avertissement, adress'e derni`erement p<ar> Mr Valoujeff `a la Gaz<ette> de Moscou*. La visite de Polissadoff* n’a gu`eres mieux r'eussi aupr`es de lui. Il a d`es le d'ebut interrompu ses pieuses exhortations, en lui d'eclarant que c’'etait des choses qu’il avait parfaitement sues autrefois, mais qu’il avait depuis longtemps oubli'ees… En un mot d’apr`es le peu d’indices recueillis jusqu’`a pr'esent, sa provenance morale ne fait pas un doute `a mes yeux, quelle que puisse ^etre d’ailleurs son origine nationale… C’est un produit plus compl`etement r'eussi de la tendance nihiliste* qui s’est lass'e du rab^achage du parti, et qui, une bonne fois, a voulu essayer de l’action… Ce qui n’emp^eche pas de supposer qu’il est un 'emissaire avou'e dont l’inspiration personnelle s’est trouv'ee `a la hauteur du mandat qui lui a 'et'e confi'e. On pr'etend savoir que le jour m^eme de l’attentat trente `a quarante individus polonais se sont empress'es de quitter P'etersbourg, profitant de l’'emotion bien naturelle de la police qui avait oubli'e de faire garder les barri`eres. — D’ailleurs les poisons, trouv'es sur le coupable, indiqueraient `a mon avis que ce ne saurait ^etre un fanatique isol'e, ne relevant que de lui-m^eme, qui n’a pas besoin de prendre de pareilles s^uret'es contre ses propres indiscr'etions… En un mot il n’y a jusqu’`a pr'esent qu’un bras, sorti du nuage, mais 'evidemment il tient `a quelque chose. Ce qu’il y a de pis, h'elas, c’est qu’on n’est pas suffisamment convaincu en haut lieu que ce bras tient surtout `a tout un corps de sentiments, d’id'ees, de doctrines, `a tout un monde sans nom que le pouvoir lui-m^eme a longuement couv'e sous son aile, comme une candide oie qui couverait un oeuf de crocodile. — Je ne mets pas en doute qu’`a l’heure qu’il est il n’y a peut-^etre pas `a P'etersb<ourg> d’'etablissement scolaire, o`u il ne se trouve un ma^itre, ou deux, ou trois, qui chercheront `a faire consid'erer `a quelques-uns de leurs 'el`eves l’homme du 4 avril comme le glorieux martyr d’une sainte et noble cause… Y a-t-il solidarit'e entre ces gens-l`a et les personnages officiels, plac'es au haut de l’'echelle administrative?.. De solidarit'e juridique assur'ement non, n’en d'eplaise `a Katkoff, mais bien certainement il y a solidarit'e morale, en le sens que l’indiff'erentisme, l’absence de foi et de conviction des uns laisse le champ libre `a la propagande fanatique des autres. C’est l’irr'eligion passive faisant la courte 'echelle `a l’irr'eligion active. — Ah, que ton mari, ma ch`ere Anna, aurait trouv'e de belles choses `a dire dans les circonstances actuelles et que son silence est f^acheux en ce moment…

Quant `a l’affaire Katkoff, voici o`u elle en est… Depuis longtemps d'ej`a Valoujeff l’Olympien (nomm'e P'ericl`es)* 'etait troubl'e dans sa s'er'enit'e par la brutalit'e irr'ev'erencieuse de la Gazette de Moscou. Il avait bien essay'e de quelques froncements de sourcils, mais qui n’avaient pas aboutis. — Enfin je ne sais quelle goutte imperceptible a fait d'eborder le vase de sa col`ere, et `a propos d’un article qui n’'etait qu’une centi`eme redite, il a, contrairement `a l’avis de tout le Conseil moins deux voix, lanc'e son premier avertissement. Il ne faudrait pas croire toutefois que c’est aux doctrines, `a la politique de Katkoff qu’il s’attaquait… il ne se serait pas abaiss'e jusque-l`a — non, c’'etait plut^ot un Sultan, un Padischah qui sortait de son majestueux repos p<our> aller r'eprimer un vassal trop turbulent…* Mais malheureusement il avait compt'e sans son h^ote, il n’avait pas compt'e sur une rebellion ouverte, refus d’ins'erer l’avertissement et rude coup de b^aton, assen'e sur la main qui s’'etendait pour l’imposer*. En vue d’un pareil outrage, d’un pareil attentat `a leur autorit'e officielle, mes coll`egues du Conseil n’y tinrent plus, et dans la derni`ere s'eance ils s’emport`erent jusqu’`a proposer un second avertissement. C’'etait pr'ecis'ement le 4 avril — l’incident de ce jour a tout `a coup arr^et'e comme de raison toute cette 'ebullition, et force a 'et'e de reconna^itre m^eme aux plus stupides d’entre nous qu’il y aurait mauvaise gr^ace `a s’attaquer `a la G<azette> de Moscou dans un pareil moment… Il y avait tout un aveu dans cette abstention, mais qui ne sera pas compris de ceux-l`a m^eme `a qui la force des choses vient de l’arracher. Je ne manquerai pas de vous tenir au courant de ce qui succ'edera… En attendant, mille amiti'es `a ton cher, bien cher mari, auquel je ne manquerai pas d’'ecrire directement le r'esultat de la d'emarche qu’il m’a charg'e de faire. — Mais quant `a la Revue, pourquoi ne s’adresse-t-il pas `a quelque libraire de Moscou?* — Adieu ma fille ch'erie, et bient^ot au revoir.

Tout `a toi.

Петербург. Суббота. 9 апреля 1866

Моя милая дочь. — Продолжаю… опустив вступление… Главной заботой последних дней был состав следственной комиссии, члены которой демонстрировали младенческую неосведомленность в вопросе, грозившую серьезно навредить делу… * Опасались, что, пройдя через их чистые и целомудренные руки, событие 4 апреля сократится до размеров частного случая, до отчаянного поступка одержимого человека, не связанного ни с чем и, в особенности, с существом ситуации, поскольку этим честным людям не свойственно видеть существо в чем бы то ни было, — все эти слишком существенные опасения взяли верх, и вчера дело было передано в руки незаменимого Михаила Муравьева… dura necessitas, [22] которая кое-кому окончательно откроет глаза на гнусность содеянного. До сих пор покушавшийся держался героем, сохранял присутствие духа и даже выказывал при случае игривую насмешливость по отношению к своим простодушным собеседникам… Так, на вопрос о том, кто внушил ему его преступный замысел, он отвечал, что был вдохновлен чтением статей Каткова, присовокупив, что он вообще придерживается мнений этого почтенного писателя… Он словно старается подтвердить обоснованность предостережения, которое недавно сделал «Московским ведомостям» г-н Валуев * . Полисадов своим посещением также ничего не добился * . Тот сразу прервал его благочестивые увещевания, заявив, что все это он когда-то прекрасно знал, да давно забыл… Словом, тех немногих сведений, которые пока до меня дошли, мне достаточно, чтобы точно определить для себя его нравственные истоки, какова бы, кстати, ни была его национальная принадлежность… Это совершенный продукт нигилизма * , уставший от пустопорожней болтовни своих единомышленников и решивший хоть раз перейти к действию… Каковое обстоятельство, однако, не исключает того, что он, наверное, был подослан, и в этом случае собственное его стремление вполне отвечало возложенной на него миссии. Говорят, будто в самый день покушения тридцать или сорок лиц польского происхождения спешно выехали из Петербурга, воспользовавшись совершенно естественной растерянностью полиции, которая забыла закрыть заставы. — То, что у преступника был найден яд, по-моему, также указывает скорее на то, что речь идет не о фанатике-одиночке, которому незачем прибегать к подобной предосторожности из опасения проговориться, поскольку он отвечает только за себя… Словом, пока из всего этого тумана видна только рука, но она, безусловно, является принадлежностью чего-то. Хуже то, что в высших сферах, увы, недостаточно убеждены, что рука эта — часть целого организма, целого безымянного мира чувств, идей и доктрин, который власти долгое время высиживали, укрывая собственным крылом, словно доверчивая гусыня — яйцо крокодила. — Не сомневаюсь, что в любом учебном заведении Петербурга найдутся в эти дни один, два, а то и три наставника, которые, говоря с некоторыми из своих учеников, постараются изобразить виновника события 4 апреля мучеником, страдающим за святое и благородное дело… Можно ли говорить о солидарности между этими людьми и официальными лицами, стоящими на верхних ступенях административной лестницы?.. Юридически такой солидарности, конечно, нет, не в обиду Каткову будь сказано, но есть между ними солидарность нравственная, в том смысле, что безразличие, отсутствие веры и убежденности у одних открывает другим простор для ярой пропаганды. Так пассивное неверие помогает развиваться неверию активному. — Ах, дорогая Анна, сколько дельного по поводу нынешних событий мог бы сказать твой муж, и как досадно, что он сейчас вынужден молчать…