Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки
Шрифт:
Лермонтов проводит параллель между поэтом и кинжалом.
Как Пушкин, так и Лермонтов схватывают внешние черты, и оба задаются при этом дидактической целью. Натура поэта, по существу своему вольная и независимая от временных обстоятельств, не угадана здесь самими поэтами. Насколько красноречивее, в смысле тонкости понимания, стихи Тютчева:
«Не верь, не верь поэту, дева! Его своим ты не зови – И пуще пламенного гнева Страшись поэтовой любви! Его ты сердца не усвоишь Своей младенческой душой, Огня палящего не скроешь Под легкой девственной фатой. Не властен лишь в себе самом: Невольно кудри молодые Он обожжет своим венцом. Вотще поносит или хвалит Поэта суетный народ: Он не змеею сердце жалит, Но как пчела его сосет. Твоей святыни не нарушит Поэта чистая рука, Но ненароком – жизнь задушит Иль унесет за облака».Фет в стихотворении «Поэтам» говорит, обращаясь к своим любимцам:
«В ваших чертогах мой дух окрылился, Правду провидит он с высей творенья; Этот листок, что изсох и свалился, Золотом вечным горит в песнопеньи! Только у вас мимолетные грезы Старыми в душу глядятся друзьями, Только у вас благовонные розы Вечно восторга блистают слезами. С торжищ житейских, безцветных и душных, Видеть так радостно тонкие краски; В радугах ваших, прозрачно воздушных, Неба родного мне чудятся ласки».У Тютчева и Фета мы видим психологию художественной натуры, черты интимной внутренней жизни. Художник свободен, не потому, что он царь, а потому, что он стихия. Художественное творчество независимо от жизни, потому что из мертвых листьев оно умеет делать золотые узоры.
При виде моря, окутанного вечерним туманом, Пушкин вспоминает о своей юности, о первой любви и первых разочарованиях, море участвует в его мечтах как красивая декорация, где волны движутся, но не живут, блестят, но ничего своего не говорят своим блеском. Так же точно Лермонтов при виде моря проникается романтической мыслью о душе, стремящейся к бурям, и в тоже время описывает море несколькими реальными штрихами, не передающими жизни моря. Фет, описывая море, заставляет его жить, он понимает, что море иногда может испытывать такие же утонченные состояния, какие возникают в человеческой душе, когда, исполненная олимпийской ясности, она отошла от одного строя чувств – и не вошла еще в другой строй, с ним сопредельный.
«Жди ясного на завтра дня… Стрижи мелькают и звенят, Пурпурной полосой огня Прозрачный озарен закат. В заливе дремлют корабли, Едва трепещут вымпела, Далеко небеса ушли, – И к ним морская даль ушла. Так робко набегает тень, Так тайно свет уходит прочь. Что ты не скажешь: минул день, Не говоришь: настала ночь».Говоря об осени, Пушкин прекрасно описывает внешние черты осеннего пейзажа:
«Унылая пора, очей очарованье, Приятна мне твоя прощальная краса! Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото одетые леса».Тютчев возвышается до художественного понимания осени, как душевного состояния Природы:
«Есть в светлости осенних вечеров Умильная таинственная прелесть. Ущерб, изнеможенье, и на всем Та кроткая улыбка увяданья, Что в существе разумном мы зовем Возвышенной стыдливостью страданья».Любовь, как у Пушкина, певца ясной любви, так и у Лермонтова, понимающего ее как мимолетное чувство, выступает в конкретных чертах, в ее непосредственной очаровательной простоте, но не во всем ее содержании, то сближающем человека с неземными духами, исполненными утонченной нежности, то дающем впечатление тихой, но страшной грозности этого непостижимого чувства. Любовь есть сложность, а у них простые души, хотя и гениальные. Любовь есть яркое безумие, а они смотрят на мир трезвым взглядом. Как очаровательно маленькое стихотворение Пушкина: На холмах Грузии лежит ночная мгла. Это одна из лучших жемчужин мировой лирики. Как все цельно и ясно в этом крике любви! Но разве любовь так ясна? Тютчев отвечает отрицательно:
«Люблю глаза твои, мой друг, С игрой их пламенно-чудесной, Когда их приподымешь вдруг И словно молнией небесной Окинешь бегло целый круг… Но есть сильней очарованье: Глаза потупленные ниц В минуты страстного лобзанья, И сквозь опущенных ресниц Угрюмый, тусклый огнь желанья»…А Фет как бы дополняет этот тонкий, но металлически-холодный, поэтический анализ, нежным, как ландыш, стихотворением, где говорится о любви неосуществленной – и где в то же время слышится весь трепет страсти.
«Я тебе ничего не скажу И тебя не встревожу ничуть, И о том, что я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть. Целый день спят ночные цветы, Но, лишь солнце за рощу зайдет, Раскрываются тихо листы, И я слышу, как сердце цветет. И в больную, усталую грудь Веет влагой ночной… Я дрожу, – Я тебя не встревожу ничуть, Я тебе ничего не скажу».Ночь, так же как море, будит в Пушкине воспоминания романтического характера, перед ним проходит картина его собственных ошибок и, читая с отвращением длинный свиток минувшего, он не может удержать слез, но слезы не смывают печальных строк. Ночь, описанная всего двумя-тремя беглыми штрихами, выступает лишь как темный фон при изображении мрачного состояния души, простого, элементарного, не связанного неизбежно с тем, что есть в ночи самого красноречивого. Душа поэта полна ярких, но обычных чувств, земных мыслей, он размышляет о своей судьбе, и от него ускользает величественность ночи, плывущей в безбрежных пространствах, усеянных иными мирами. Лермонтов совершенно аналогичным образом, при виде голубой ночи и пустыни, внемлющей Богу, задается вопросом, отчего ему грустно и больно, говорит, что он ничего более не ждет от жизни, что ему хочется свободы и забвенья. Опять Байро-новская мысль в русской транскрипции. Это мысли юной души, еще не остывшей от поцелуев, которые были лживыми, еще не успевшей от личного вознестись в сферы созерцания, где страсти кажутся чем-то давнишним, отброшенным на далекое расстояние. Фет, описывая ночь, говорит:
«На стоге сена, ночью южной, Лицом ко тверди я лежал, И хор светил, живой и дружный, Кругом, раскинувшись, дрожал. Земля, как смутный сон, немая, Безвестно уносилась прочь, И я, как первый житель рая, Один в лицо увидел ночь. Иль несся к бездне полуночной, Иль сонмы звезд ко мне неслись? Казалось, будто в длани мощной Над этой бездной я повис. И, с замираньем и смятеньем, Я взором мерил глубину, В которой с каждым я мгновеньем Все невозвратнее тону».Фет описывает ночь – и она действительно предстает перед нами в своем собственном величии, мы ее видим, видим в то же время и душу поэта, но не под гнетом случайного, не в рабстве у вещественного и очевидного, а в пантеистическом слиянии с бесконечным целым, в котором все принимает общий отвлеченный характер, законченный и гармоничный. Здесь Природа более красива и красноречива, потому что человеческая душа вступает с ней в живое единение, и Природа, лелея ее на своем лоне, бросает в земной ум несколько лучей оттуда, где царит иная красота.
Возьмем наконец еще два стихотворения Пушкина и Тютчева, написанные совершенно на одну и ту же тему и дающие таким образом возможность иметь полную параллель между двумя поэтическими манерами. Пушкин описывает бессонницу и говорит:
«Мне не спится, нет огня: Всюду мрак и сон докучный; Ход часов лишь однозвучный Раздается близь меня. Парки бабье лепетанье, Спящей ночи трепетанье, Жизни мышья беготня – Что тревожишь ты меня? Что ты значишь, скучный шепот? Укоризна, или ропот Мной утраченного дня? От меня чего ты хочешь? Ты зовешь или пророчишь? Я понять тебя хочу, Темный твой язык учу»…