Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки
Шрифт:
Стихии освобождают, и Огонь, будет ли это пламя Солнца, или пламя пожара, или хотя бы пламя свечи, от которого дрогнули сумерки серой печальной комнаты, или хотя бы зелененький фонарик светляка, мелькнувший в ночном лесу, – всегда, безмолвно и властно, Огонь освобождает нашу душу от угрюмых мыслей, сдвигает с места цепкие тени, отдаляет их, делает их живыми, и, если не властен прогнать их совсем, заставляет их колыхаться, бросает от нас под Луной безмерные длинные призраки, которые и бегут по снегу и превращают плоскую равнину в фантазию, где наша мысль овеяна голосами воспоминаний. В наших душах, несознаваемо для нас самих, загораются звездоносные волны, светит звездная печать. Мы с тайным удивлением прислушиваемся к собственному нашему голосу, и замечаем, что он стал звучнее и отчетливее, когда еле зримый серп Луны показался на Лазури. Мы видим игру света в драгоценных камнях, или в Воде, или в облаке, – и мы чувствуем, что мы стали нежнее. Мы были в темноте, и нам было страшно, мы были под тусклым дождливым небом, и мир казался нам сжавшимся и тесным. Но вот свет расширил пространство. Огонь весело шутит, мир стал широким, желанным, и заманчивым, за крайней предельной чертой горизонта мечта улавливает новые и вечно-новые дали, и в горле у птиц и людей возникает желание петь.
О, по истине красив Чаровник-Огонь, и что может сравняться с ним? Но зачем сравненье для подчиненности, – можно сравнивать лишь для установления связи.
С Огнем прежде всего я сравню Воду, и не знаю, что сильнее, – гляжу на Пламя, душа принадлежит ему, слушаю пение струй, или отдаленный рокот Океана, душа принадлежит Влаге. В соучастии Стихий, в их вечном состязаньи, в празднестве их взаимной слитности и переплетенности, я вижу равенство каждой из могучих Сил, образующих Мировое Кольцо Творческого Четверогласия.
Одному маленькому мальчику, когда он гулял по снежному застывшему саду, упала на руку снежинка, и еще другая, и третья, много снежинок. Каждая имела вид маленькой звезды, и он подумал, что они пришли к нему с самого Неба. Он не знал еще, что звезды – жгучие, и ему показалось, что земные снега и небесные сиянья слиты в одно. В другой раз, весной, он увидел под Солнцем падающие капли дождевой влаги, весело прыгавшие и плясавшие по листьям цветущей черемухи. Он раньше видел, в зимних комнатах, на красивых женщинах, бриллианты, игравшие всеми переливами при свете бальных огней, – и тут, в саду, он с удивлением заметил, что между драгоценными камнями и каплями стремительной влаги существует полное тождество. Он видел потом и лето и осень, видел цветы, красные как ленты, и листья, золотые, как колыханья золотой занавеси, видел реки, похожие на аллеи, и реки, похожие на исполинских змей, которые ему снились, хрустальные озера, странно напоминавшие о принцессе в хрустальных башмачках, леса, где есть подземные норы и совсем человеческие шепоты, ручейки, много разных ручейков, много видел он разного, но ему с непобедимой убедительностью казалось, что все это разное есть Одно. Он не знал, как называется это Одно. Не знаю и я. Но мне очень близки ощущенья этого маленького мальчика, и всего убедительнее кажутся мне те минуты, когда, о чем бы ни стал говорить, мне упорно помнится слитность различного Одного, и я чувствую за малым Безграничное, и от Беспредельного переношусь к самому малому, – мечта тогда кружится и вьется снежинкой, разъединенность отдельностей уничтожается, стройно слышится немолчное журчание, это голос влаги, это душа Воды.
Вода, стихия сладострастия, Вода, зеркальность наших дум, Бездонность снов, безбрежность счастия, Часов бегущих легкий шум. То недвижимо-безглагольная, То с неудержною волной, Но вечно легкая и вольная, И вечно дружная с Луной. И с Солнцем творческим слиянная, То – гул, то – плеск, то – блески струй, Стихия страстная и странная, Твой голос – влажный поцелуй. От капли росы, что трепещет, играя Огнем драгоценных камней, До бледных просторов, где, вдаль убегая, Венчается пеною влага морская, На глади бездонных морей, Ты всюду, всегда неизменно-живая, И то изумрудная, то голубая, То полная красных и желтых лучей, Оранжевых, белых, зеленых, и синих, И тех, что рождаются только в пустынях, В волненьи и пеньи безмерных зыбей, Оттенков, что видны лишь избранным взорам, Дрожаний, сверканий, мельканий, которым Нельзя отыскать отражающих слов, Хоть в слове бездонность оттенков блистает, Хоть в слове красивом всегда расцветает Весна многоцветных цветов. Вода бесконечные лики вмещает В безмерность своей глубины, Мечтанье на зыбях различных качает, Молчаньем и пеньем душе отвечает, Уводит сознание в сны. Богатыми были, богаты и ныне Просторы лазурно-зеленой пустыни, Рождающей мир островной. И Море – все Море, но, в вольном просторе, Различно оно в человеческом взоре Качается грезой-волной. В различных скитаньях, В иных сочетаньях, Я слышал сказания бурь, И знаю, есть разность в мечтаньях. Я видел Индийское море, лазурь, В нем волн голубые извивы, И Красное море, где ласков корал, Где розовой краскою зыбится вал, И Желтое, водные нивы, Зеленое море, Персидский залив, И Черное море, где буен прилив, И Белое, призрак красивый. И всюду я думал, что всюду, всегда, Различно-прекрасна Вода. Я помню, в далекие детские дни Привиделся странный мне сон. Мне снилось, что белые в Небе огни, И ими наш сад озарен. Сверкают далеко холодные льды, Струится безжизненный свет. Звезда отражает сиянье звезды, Сплетаются гроздья планет. Сплетаются тысячи крупных планет, Блестят, возростают, ростут. Но в этом сияньи мне радости нет, Цветы предо мной не цветут. Ребенку так нужен расцвет лепестка, – Иначе зажжется ли взгляд. Но нет предо мною в саду ни цветка, Весь белый, безжизненный – сад. И стал я тихонько молиться в бреду, И звезды дрожали в ответ, И что-то как будто менялось во льду, И таяли гроздья планет. И в светлой по-новому, в той полумгле Возникли потоки дождя, Они прикоснулись к далекой Земле, С высокого Неба идя. Окутал пол-мира блистающий мост, В нем разные были цвета. В нем не было бледности мертвенных звезд, Живая была красота. О, чудо! О, радость! Вблизи предо мной Вдруг ожил мой сказочный сад. Цветы расцветали живой пеленой, Был светел младенческий взгляд. Раздвинулись полосы ровных аллей, Светло заиграл изумруд. Под частою чащей зеленых ветвей Цветы голубые цветут. Багряных, и алых, и желтых цветов Росла золотая семья. Ребенку так нужен расцвет лепестков, И это так чувствовал я. И в ландышах белых, от капель дождя, Иначе зажглась белизна. И дождь прекратился, и, с Неба идя Струилась лишь музыка сна. Мы видим в младенчестве вещие сны, Так близки мы к Небу тогда. И этого сна, и цветов пелены Не мог я забыть никогда. С звездою, блистая, сплеталась звезда, Тянулась звезда до звезды. Я помню, я понял впервые тогда Зиждительность светлой Воды. Но минули детские годы, Иного хотела мечта. Хоть все же я в царстве Природы Любил и цветы и цвета. Блаженно, всегда и повсюду, Мне чудились рокоты струн. Я шел к неизвестному чуду, Мечтателен, нежен и юн. И ночью пленительной Мая Да в первую четверть Луны, Мне что-то сверкнуло, мелькая, И вновь я уверовал в сны. Я помню баюканья бала, Весь ожил старинный наш дом. И музыка сладко звучала В мечтающем сердце моем. Улыбки, мельканья, узоры, Желанные сердцу черты. Мгновенно-слиянные взоры, Цветы и мечты Красоты. Все было вот здесь, в настоящем, В волне наростающих сил. С желанною, в зале блестящем, Я в вальсе старинном скользил. И чудилось мне, что столетий Над нами качался полет. Но мы проносились как дети, И пол озарялся как лед. И близкое тело скользило, Я нежно объятие длю. «Ты любишь?» душа говорила. Глаза говорили: «Люблю». Друг другу сказали мы взором, Что тотчас мы спустимся в сад. И, связаны тем договором, Скользили, как тени скользят. Лишь несколько быстрых мгновений, И мы отошли от огней. Мы в сумрак цветущих сиреней С знакомых сошли ступеней. И стройная музыка бала, И вальса старинного звон, Как дальняя сказка звучала, И душу качала, как сон. Но ближе, другое влиянье Слагало свой властный напев. Все думы сожгло ожиданье, И сердце блеснуло, сгорев. В саду, в том старинном, пустынном, Где праздник цветов был мне дан Под светом планет паутинным Журчал неумолчно фонтан. О, как был узывчив тот сонный И вечно-живой водоем. Он полон был мысли бездонной В журчаньи бессмертном своем. Из раковин звонких сбегая, И влагу в лобзаньях дробя, Вода трепетала, мелькая, Он лился в себя – из себя. И снова, как в детстве, светили Созвездья с немой высоты. И в сладостно-дышащей силе Цвели многоцветно цветы. Но пряности их аромата Сказали нам, с пением вод, Что к прошлому нет нам возврата, Что новое новым живет. И пели так сладко свирели В себя убегающих струй, Что мы колебаться не смели, И влажный возник поцелуй. И радостных звезд чарованье Светилось так странно в тот час, Что влажное это слиянье Навек пересоздало нас. Я видел так ясно узоры, Сплетенья, гирлянды планет. И чьи-то бессмертные взоры Хранили немеркнущий свет. Лелея цветы мировые, Меж звезд проходила Весна. В той ночи прозрачной, впервые, Я понял, как влага нежна. Боль, как бы ни пришла, приходит слишком рано. Прошли, в теченьи лет, еще, еще года. На шепчущем песке ночного Океана Я в полночь был один, и пенилась Вода. Вставал и упадал прибой живой пустыни, Рождала отклики на суше глубина. Был тем же Океан от века и доныне, Но я не знал, о чем поет его волна. В моем сознании иные волны пели, Припоминания всего, что видел я. И чудилась мне мать у детской колыбели, И чудился мне гроб, любовь, и смерть моя. В предельность точную замкнутые стремленья, Паденье, высота, разорванный узор. Все тех же вечных сил все новые сцепленья, Моей души ночной качанье и простор. Но за разорванной и многоцветной тканью Я чувствовал мою – иль не мою – мечту. В конце концов я рад – всему – я рад страданью, Я нити яркие в живой узор плету. Но мне хотелось знать все содержанье смысла. Куда же я иду? Куда мы все идем? Скажите, Звезды, мне, вы, замыслы и числа, Вы, волны вечные, чьих влажных ласк мы ждем. На Небе облака, нежней мечтаний летом, В холодной ясности ночного Сентября, Дышали призрачным неуловимым светом, Как бы сознанием прошедшего горя. От вод вставала мгла волнистого тумана, И долго я смотрел на синий небосклон. И вот, в мои зрачки – от зыбей Океана И от высот Небес – вошел бессмертный сон. Так глубока Вода, под Небом без предела, Такая тайна в двух живет, всегда дыша, Что может утонуть в их снах не только тело, Но и глубокая всезрящая душа. Из легкой водной мглы и из сияний звездных, Из нежно-зыбкого воздушного руна, Меж двух бездонностей, и в двух зеркальных безднах, Возникла призрачно блаженная Страна. Мир, где ни мук, ни тьмы, ни страха, ни обиды, Где, все, плетя узор, в узорность сплетены, Как будто города погибшей Атлантиды, Преображенные, восстали с глубины. Домов прекраснейших возникли мириады, Среди невиданных фонтанов и садов. Я знал, что в тех стенах всегда лучисты взгляды, И могут все сказать глаза живых, без слов. Здесь каждый новый день был сказкой, как вчерашний, Созданий мысленных, дрожа, росли леса. Здесь каждый стройный дом кончался легкой башней, И все, что на Земле, всходило в Небеса. Весь бледный, Океан слиялся с небосклоном, Нет нежеланного, ни в чем, ни где-нибудь. Весь Мир наполнился одним воздушным звоном, Вселенная была – единый Млечный Путь. И этих бледных звезд мерцающие реки Сказали молча мне, какой удел нам дан. И в тот полночный час я стал иным навеки, И понял я, о чем поет нам Океан.Когда устаешь от нашей тусклой раздробленной и некрасивой Современности, радостно уноситься воспоминанием в иные страны, в иные времена. Быть вольной птицей, пересекать крыльями Воздух, побеждать власть расстояний, и с прозрачной высоты глядеть то на горы, то на долины, то на одну могучую страну, завершенную в своем историческом цикле, то на другую, у которой было много построений, наслоений, надстроек, но которая все еще любит игру вымыслов и истин, и все еще живет, ибо ткань Жизни неистощима. Великие народы, завершая свои полные или частичные циклы, превращаются как бы в великие горные вершины, с которых, от одной верховности к другой, доносятся возгласы духов и волшебные полосы бестелесного света, ясно зримого для души. Между судьбами народов нет не только тождества, но и сходства. Глубоко заблуждаются те, которые говорят о круговращении и простой повторности циклов. Каждый народ – определенный актер с неповторяющейся ролью, на сцене Мирового Театра. Каждая страна есть определенная, и непохожая на другие, горница в Тереме Земных Событий.
Из стран, к которым упорно возвращаются помыслы людей, стремящихся освежиться от настоящего в прошлом, победительны по своей роскоши три владычицы мечтаний, три хранительницы тайных талисманов. Ассирия, Египет, Индия, – как четки очертания этих обостровленных царств, красноречиво говорящих с мыслью!
Строить зданья, быть в гареме, выходить на львов, Превращать царей соседних в собственных рабов, Опьяняться повтореньем яркой буквы «Я», – Вот Ассирия, дорога истинно твоя. Превратить народ могучий в восходящесть плит, Быть создателем загадок, сфинксом Пирамид, И, достигши граней в тайнах, обратиться в пыль, – О, Египет, эту сказку ты явил как быль. Мир опутать светлой тканью мыслей-паутин, Слить душой жужжанье мошки с грохотом лавин, В лабиринтах быть как дома, все понять, принять, – Свет мой, Индия, святыня, девственная мать. Много есть еще созданий в мире Бытия, Но прекрасна только слитность разных «ты» и «я», Много есть еще мечтаний, сладко жить в бреду, – Но, уставши, лишь к родимой, только к ней приду.Я думаю, что Индийская Мудрость включает в себя все оттенки, доступной человеку, мудрости, – многогранность Индийского Ума неисчерпаема, как в природе Индии есть все оттенки противоположности, самые мертвые пустыни и самые цветущие оазисы. Индия – законченная в своих очертаниях Страна Мысли, а в Мысли есть и Мечта, как в зеленых стеблях таятся нераскрытые цветы, в Мысли есть все, поклонение Жизни и поклонение Смерти, служение Солнцу и многообразная поэтизация всех наших темных влечений, исторические бури завоевательных убийств, и боязнь уничтожить своим прикосновением малейшее существо, которое летает и звенит, изваяния просветленности, спокойные лики существ, похожих на зеркальные помыслы озера, на сновидения лотоса, и чудовищные лица свирепых божеств, которые упиваются жестокостью и умерщвлением, все концы, все узлы, все грани, все безгранное, слияние всех малых потоков в одном неизреченном и бессмертном Океане.
Когда я думаю об Индии, в ее прошлом и в ее, теперь едва означающемся, освободительном будущем, мне кажется, что я чувствую бесчисленные крылья в Воздухе.
Но из всех многочисленных мыслей, созданных Индийским Умом, всего больше мне нравятся – мысль о постоянной связи бесконечно-малого с Бесконечно-Великим, и мысль о добровольной жертве, как о светлом пути к беспредельной всемирной радости.
Первая из этих мыслей символизуется в моем сознании то с Водою, то с Воздухом, вторая – с самой родной для нас Стихией, Землей.
Всего прекраснее в Воздухе то его свойство, которое сближает его со всеми другими Стихиями – единство в разности, и возможность быстрого перехода от одного своего полюса к другому. Две крайности – и нечто третье, соединяющее их своею сущностью. Тройственность двух, углубляющая самое понимание чего бы то ни было.
Что представляется нам, когда мы говорим о Воздухе? Ветер, вихри, бури, циклоны, огромные массы быстро движущихся веществ, нечто неизмеримо-огромное. Воздух действительно таков. Но о нем можно говорить и хрустально-смеющимися звуками детской песенки, или нежными напевностями девической утренней мечты.
В серебристых пузырьках Он скрывается в реках, Там, на дне, В глубине, Под водою в тростниках. Их лягушка колыхнет, Или окунь шевельнет, Глаз да глаз, Тут сейчас Наступает их черед. Пузырьки из серебра Вдруг поймут, что – их пора, «Буль, буль, буль», Каждый – нуль, Но на миг живет игра. А веять, млеять, и лелеять Едва расцветшие цветки, В пространстве светлом нежно сеять Их пыль, их страсть, их лепестки, И сонно, близко, отдаленно, Струной чуть слышною звенеть, Пожить мгновение влюбленно, И незаметно умереть. Отделить чуть заметную прядь В золотистом богатстве волос, И играть ей, ласкать, и играть, Чтобы Солнце в ней ярко зажглось, – Чтоб глаза, не узнавши о том, Засветились, расширив зрачок, Потому что пленительным сном Овевает мечту ветерок, – И, внезапно усилив себя, Пронестись и примчать аромат, Чтобы дрогнуло сердце, любя, И зажегся влюбленностью взгляд, Чтобы ту золотистую прядь Кто-то радостный вдруг увидал, И скорее бы стал целовать, И душою бы весь трепетал.