Чтение онлайн

— Думка! — грозно зашипела Елизавета.

Думка нахмурилась, повернулась боком к Николаю и сказала:

— Да мне что! Я молчу.

Шубников слушал с восторгом, — разыгрывающаяся перед ним сцена обещала быть интересною.

А Николай неустанно жалился, жаловался:

— Она не желает забыть, что она — зубоврачебная курсистка.

Думка живо повернулась к Николаю, чтобы крикнуть:

— Как же мне забыть-то? Зачем? Что ни училась, так все и позабыть?

И опять зашипела Елизавета:

— Думка!

Думка проворчала:

— Да я же молчу!

И отвернулась опять. Николай продолжал:

— Но не желает помнить, что ты ей даешь возможность учиться.

Шубников засвистал и дурашливо, словно перенимая манеры Николая, крикнул:

— Черная неблагодарность! Как же это вы так, Евдокия Степановна?

Думка досадливо тряхнула головою и проворчала:

— Вас только не хватало.

Елизаветина злость, корчась от нетерпения, закричала, сухим, крапивно-шуршащим голосом:

— В чем дело, однако?

— В том дело, — отвечал Николай, — что эта ужасная растрепа вцепилась в меня руками, ногами и зубами.

— Еще чем? — сердито спросила Думка.

И на всякий случай наскоро поправила прическу, передничек, блузу, платье, — в самом деле, возясь с Николаем, стала ужасною растрепою. Елизавета зашипела:

— Вот я тебя!

Испугалась бы Думка в другое время и в другом месте, но здесь Милочка заступится, добрая, как заступалась, — а все-таки Думкино сердце екнуло боязливо. Николай продолжал:

— Когда я хотел идти за мамою. Мне, видишь ли, до зарезу необходимо было кончить разговор с мамою, но мама показала мне спину.

Шубников, улыбкою и шутливым тоном стараясь прикрыть охватившее его неловкое чувство, спросил:

— Ваш разговор принял слишком бурное течение?

Елизавета на минуту забыла о Думке и с нескрываемо насмешливым выражением смотрела на Николая. Он смутился и от этого еще более обозлился. Смущенно и злобно он говорил:

— У меня были свои причины. Наконец, мне совершенно необходимо было. Я иду за мамою, продолжаю мои объяснения. Вдруг вылетает откуда-то из-за кустов эта полоротая запятая, кричит, визжит: «Не пущу!» — и начинает меня всячески теребить и дергать.

Думка пыталась принять серьезный вид, но не выдержала и засмеялась. Елизавета строго посмотрела на нее и сказала внушительно:

— Я с нею поговорю.

Николай злорадно улыбнулся, воображая, что это будет за разговор. Его озлобление почти смягчилось, и почти только по инерции он сказал заключительную сентенцию:

— Вообще, таких истеричных субъектов не следует держать в доме.

— Не беспокойся, я ее уйму, — сказала Елизавета, нагружая свои слова всею тяжестью внушительной угрозы, — для Думки, — и завертывая их в плотную бумагу благовоспитанного спокойствия, — для Шубникова.

И она подошла к Думке, измеряя ее с головы до ног уничтожающим взглядом.

Шубников, воспользовавшись тем, что Елизавета занялась Думкою и от них отвернулась, подошел к Николаю и осторожным шепотом спросил его:

— Ну что, как?

Николай безнадежно махнул рукою и тоже шепотом ответил:

— Да что, дело дрянь! Пойдемте куда-нибудь, я вам расскажу все по порядку.

И, озабоченно шепчась, они потихоньку, чтобы Елизавета не заметила их ухода, пошли к липовой аллее. Меж тем Елизавета, наслаждаясь возможностью пробрать Думку, говорила:

— Думка, ты слишком распустилась.

Думка заговорила, смеясь:

— Да как же, — Николай Иванович…

Елизавету Думкин смех совсем вывел из равновесия. Уже не думая о том, что Шубников может услышать ее, и не заботясь ничуть о мелодичности своего голоса, она закричала:

— Как ты смеешь смеяться, когда с тобою разговаривают!

Фраза, которую в этом самом составе слов уже успели повторить целые полчища больших и маленьких, домашних, школьных, казарменных, канцелярских и всяких иных деспотов. И, как много раз раньше, формула произвела свое действие, — стукнула как раз по тем нервам, которые заставили вздрогнуть Думку, как заставляли под бичами тех же глупых слов вздрагивать неисчислимые множества других окрикнутых. Думка робко сказала:

— Извините, Елизавета Павловна, но Николай Иванович…

Елизавета опять оборвала ее криком, весьма далеким от музыкальности:

— Что это за фамильярности! Какая я тебе Елизавета Павловна! Помни свое место, дура этакая!

— Простите, барышня, — сказала Думка, улыбаясь.

В ее сознании все еще преобладала смешная сторона всего этого происшествия, и ей никак не удавалось испугаться гневных окриков и злых глаз разъяренной своей госпожи. И некстати вспоминались очень подходящие к обстоятельствам и совсем не соответствующие серьезному настроению слова старой кухарки про Елизавету:

— Так разгорячилась барышня, так разгорячилась, — ну, вот полей водой, зашипит, как плита горячая.

К визгливым крикам Елизаветы она прислушивалась с таким же жутким и остропритягательным чувством, с каким отважный сорванец прислушивается на приморском утесе к завываниям начинающейся бури. А Елизавета визжала, все ближе наступая на Думку:

— Да как ты смеешь улыбаться, когда я с тобою говорю? Что в моих словах ты нашла забавного? Этакая дерзкая, дрянная девчонка!

Думка постаралась сделать серьезное и почтительное лицо и сказала:

— Простите, барышня, но только барин рассказали вам не совсем правильно, как было дело.

— Что такое? — с негодованием закричала Елизавета.

Думкины слова показались ей непомерно дерзкими. А Думка, вдруг начиная волноваться, заговорила:

— Вовсе я на него не набрасывалась…

Но Елизавета не дала ей договорить. Кричала:

— Ты смеешь говорить, что барин врет! Да что он, уличный мальчишка, что ли, чтобы он стал врать?

— Барышня, да позвольте рассказать, — попыталась было опять заговорить Думка.

Но Елизавета кричала:

— Мне не надо твоего дурацкого рассказа! Я не хочу слушать, что ты мне будешь врать.

— Я правду… — начала было Думка, боязливо отодвигаясь от Елизаветы и искоса глядя на нее, не то испуганно, не то сердито, широкими зрачками голубеньких простодушных глаз.

Она покрепче прижалась к тоненькой березке, точно около нее было безопаснее. Елизавета кричала: