Британская мощь целиком на морях, —цари в многоводном лоне.Мечта их — одна: весь мир покоря,бросать с броненосцев своих якоряв моря кругосветных колоний.Они ведут за войной войну,не бросят за прибылью гнаться.Орут: — Вперед, матросы! А ну,за честь и свободу нации! —Вздымаются бури, моря беля,моряк постоянно на вахте.Буржуи горстями берут прибыляна всем — на грузах, на фрахте.Взрываются мины, смертями смердя,но жир у богатых отрос;страховку берут на матросских смертях,и думает мрачно матрос.Пока за моря перевозит груз,он думает, что на берегувсе те, кто ведет матросский союз,копейку его берегут.А на берегу союзный глава,мистер Гевлок Вильсон *,хозяевам продал дела и словаи с жиру толстеет, как слон.Хозяева рады — свой человек,следит за матросами круто.И ловит Вильсон солидный чекна сотню английских фунтов.Вильсон к хозяевам впущен в палатыи в спорах добрый и миленький.По ихней просьбе с матросской зарплатыспускает последние шиллинги.А если в его махинации глаззапустит рабочий прыткий,он жмет плечами: — Никак нельзя-с:промышленность терпит убытки. —С себя ж и рубля не желает соскресть,с тарифной иудиной сетки:вождю, мол, надо и пить, и есть,и, сами знаете, детки.Матрос, отправляясь в далекий рейс,к земле оборачивай уши,глаза нацеливай с мачт и рейна то, что творится на суше!Пардон, Чемберлен *, что в ваши деласуемся поэмой этой!Но мой Пегас, порвав удила,матросам вашим советует:— В обратную сторону руль завертя,вернитесь к союзным сонмами дальше плывите, послав к чертямпродавшего вас Вильсона! —За борт союза в мгновение в одно!Исчезнет — и не был как будто:его моментально потянет на дногруз иудиных фунтов.
К пишущему массу исковпредъявляет машинистка.— Ну, скажите, как не злиться?..Мы, в ком кротость щенья,мы для юмора — козлицыотпущенья.Как о барышне, о дуре —пишут, нас карикатуря.Ни кухарка-де, ни прачка —ей ни мыть, ни лап не пачкать.Машинисткам-де лафа ведь —пианисткой да скрипачкоймузицируй на алфавите.Жизнь — концерт. Изящно, тонностукай в буквы «Ремингтона».А она, лахудрица,только знает — пудритсяда сует завитый локонпод начальственное око.«Ремингтон» и не машина,если меньше он аршина?Как тупит он, как он сушит —пишущих машинок зал!Как завод, грохочет в уши.Почерк ртутью ест глаза.Где тут взяться барышням!Барышня не пара ж нам.Нас взяла сатира в плети.Что — боитесь темы громше?Написали бы куплетико какой-нибудь наркомше! —Да, товарищ, — я виновен.Описать вас надо внове.Крыльями копирок машет.Наклонилась низко-низко.Переписывает наширукописи машинистка.Пишем мы, что день был золот,у ночей звезда во лбу.Им же кожу лишь мозоляттысячи красивых букв.За спиною часто-частопоявляется начальство.«Мне писать, мол, страшно надо.Попрошу-с с машинкой на дом…»Знаем женщин. Трудно им вот.Быт рабынь или котят.Не накрасишься — не примут,а накрасься — сократят.Не разделишь с ним уютца —скажет после краха шашен:— Ишь, к трудящимся суютсятам… какие-то… пишмаши… —За трудом шестичасовымчто им в радость, сонным совам?Аж город, в глаза в оба, самопять работой буквится, —и цифры по автобусамторчат, как клавиш пуговицы.Даже если и кометапролетит над крышей тою —кажется комета этатолько точкой с запятою.Жить на свете не века, ивремя, этот счетчик быстрый,к старости передвигаетдней исписанных регистры.Без машин поэтам туго.Жизнь поэта однорука.Пишет перышком, не хитр.Машинистка, плюнь на ругань, —как работнице и другуна тебе мои стихи!
В газетах пишут какие-то дяди,что начал любовно постукивать дятел.Скоро вид Москвы скопируют с Ниццы,цветы создадут по весенним велениям.Пишут, что уже синицыоглядывают гнезда с любовным вожделением.Газеты пишут: дни горячей,налетели отряды передовых грачей.И замечает естествоиспытательское око,что в березах какая-то циркуляция соков.А по-моему — дело мрачное:начинается горячка дачная.Плюнь, если рассказывает какой-нибудь шут,как дачные вечера милы, тихи.Опишухотя б, как на даче выделываю стихи.Не растрачивая энергию средь ерундовых трат,решаю твердо писать с утра.Но две девицы, и тощи и рябы,заставили идти искать грибы.Хожу в лесу-с,на каждой колючке распинаюсь, как Иисус.Устав до того, что не ступишь на ноги,принес сыроежку и две поганки.Принесши трофей,еле отделываюсь от упомянутых фей.С бумажкой лежу на траве я,и строфы спускаются, рифмами вея.Только над рифмами стал сопеть, и —меня переезжает кто-то на велосипеде.С балкона, куда уселся, мыча,сбежал во внутрь от футбольного мяча.Полторы строки намарал —и пошел ловить комара.Опрокинув чернильницу, задув свечу,подымаюсь, прыгаю, чуть не лечу.Поймал, и при свете мерцающих планетрассматриваю — хвост малярийный или нет?Уселся, но слово замерло в горле.На кухне крик: — Самовар сперли! —Адамом, во всей первородной красе,бегу за жуликами по василькам и росе.Отступаю от пары бродячих дворняжек,заинтересованных видом юных ляжек.Сел в меланхолии.В голову ни строчки не лезет более.Два.Ложусь в идиллии.К трем часам — уснул едва,а четверть четвертого уже разбудили.На луже, зажатой берегам в бока,орет целуемая лодочникова дочка…«Славное море — священный Байкал,Славный корабль — омулевая бочка» *.
В газету заметка сдана рабкоромпод заглавием «Не в лошадь корм».Пишет: «Завхоз, сочтя за лучшее,пишущую машинку в учреждении пропил…Подобные случаинетерпимы даже в буржуазной Европе».Прочли и дали место заметке.Мало ль бывает случаев этаких?А наутроуже опровержение листах на полуторах.«Как смеют разные вракиописывать безответственные бумагомараки?Знают республика, и дети, и отцы,что наш завхоз честней, чем гиацинт.Так как завхоз наш служит в столице,клеветника рукав лице завхоза оскорбляет лицаВЦИКа, Це-Ка и Це-Ка-Ка.Уклоны кулацкие в стране растут.Даю вам коммунистическое слово,здесь травля кулаками стоящего на постухозяйственного часового.Принимая во внимание, исходя и ввиду,что статья эта — в спину нож,требую немедля опровергнуть клевету.Цинизм, инсинуация, ложь!Итак, кооперации верный стражоболган невинно и без всякого повода.С приветом…» Подпись, печать и стажс такого-то.День прошел, и уже назавтразапрос: «Сообщите фамилию автора»!Весь день телефон звонит, как бешеный.От страха поджилки дрожат курьершины.А редакция в ответ на телефонную колоратурутихо пишет письмо в прокуратуру:«Просим авторитетной справкио завхозе, пасущемся на трестовской травке».Прокурор отвечает точно и живо:«Заметка рабкора наполовину лжива.Водой окатите опровергательский пыл.Завхоз такой-то, из такого-то города,не только один «Ундервуд» пропил,но еще вдобавок — и два форда».Побольше заметок любого вида,рабкоры, шлите из разных мест.Товарищи, вас газета не выдаст,и никакой опровергатель вас не съест.
У Петровой у Надеждыне имеется одежды.Чтоб купить (пришли деньки!),не имеется деньги.Ей в расцвете юных летрастекаться в слезной слизи ли?Не упадочница, нет!Ждет, чтоб цены снизили.Стонет улица от рева.В восхищеньи хижины.— Выходи скорей, Петрова, —в лавке цены снижены.Можешь в платьицах носитьсяхошь с цветком, хошь с мушкою.Снизили с аршина ситцаровно грош с осьмушкою.Радуйтесь! Не жизнь — малина.Можете блестеть, как лак.На коробке гуталинацены ниже на пятак.Наконец! Греми, рулада!На тоску, на горечь плюньте! —В лавке цены мармеладавдвое снижены на фунте.Словно ведьма в лампах сцены,веником укрывши тело,баба грустно смотрит в цены.Как ей быть? и что ей делать?И взяла, обдумав длинно,тряпку ситца (на образчик),две коробки гуталина,мармелада — ящик.Баба села. Масса дела.Баба мыслит, травки тише,как ей скрыть от срама тело…Наконец у бабы вышелиз клочка с полсотней точекна одну ноздрю платочек.Работает, не ленится,сияет именинницей, —до самого коленцасидит и гуталинится.Гуталин не погиб.Ярким светом ожил.На ногах сапогисобственной кожи.Час за часом катится,баба красит платьицев розаны в разные,гуталином вмазанные.Ходит баба в дождь и в зной,искрясь горной голизной.Но зато у этой Надинос и губы в мармеладе.Ходит гуталинный чадулицей и пахотцей.Все коровы мычат,и быки шарахаются.И орет детишек банда:— Негритянка из джаз-банда! —И даже ноту Чемберленприслал колючую от терний:что мы-де негров взяли в плени возбуждаем в Коминтерне.В стихах читатель ждет морали.Изволь: чтоб бабы не марались,таких купцов, как в строчке этой,из-за прилавка надо вымести,и снизить цены на предметыогромнейшей необходимости.
Гляди, товарищ, в оба!Вовсю раскрой глаза!Британцы твердолобыереспублике грозят.Не будь, товарищ,слепым и глухим!Держи, товарищ,порох сухим!Стучат в бюро Аркосовы,со всех сторон насев:как ломом, лбом кокосовымломают мирный сейф.С такими, товарищ,не сваришь ухи.Держи, товарищ,порох сухим!Знакомы эти хари нам,не нов для них подлог:подпишут под Бухариналюбой бумажки клок *.Не жаль им, товарищи,бумажной трухи.Держите, товарищи,порох сухим!За барыней, за Англиейи шавок лай летит, —уже у новых Врангелейвзыгрался аппетит.Следи, товарищ,за лаем лихим.Держи, товарищ,порох сухим!Мы строим, жнем и сеем.Наш лозунг: «Мир и гладь».Но мы себя сумеемвинтовкой отстоять.Нас тянут, товарищ,к войне от сохи.Держи, товарищ,порох сухим!
Сегодня я, поэт, боец за будущее,оделся, как дурак. В одной руке —венок огромный из огромных незабудищей,в другой — из чайных — розовый букет.Иду сквозь моторно-бензинную мглув Лувр *.Складку на брюке выправил нервно;не помню, платил ли я за билет;и вот зала, и в ней Венеринодезабилье.Первое смущенье. Рассеялось когда,я говорю: — Мадам!По доброй воле, несмотря на блеск,сюда ни в жизнь не навострил бы лыж.Но я поэт СССР — ноблесоближ *!У нас в республике не меркнет ваша слава.Эстеты мрут от мраморного лоска.Короче: я — от ВячеславаПолонского.Носастей грека он. Он в вас души не чает.Он поэлладистей Лициниев и Люциев,хоть редактирует и «Мир», и «Ниву», и «Печатьи революцию» *.Он просит передать, что нет ему житья.Союз наш грубоват для тонкого мужчины.Он много терпит там от мужичья,от лефов и мастеровщины.Он просит передать, что, «леф» и «праф» костя,в Элладу он плывет надклассовым сознаньем.Мечтает он об эллинских гостях,о тогах, о сандалиях в Рязани,чтобы гекзаметром сменилась лефовца строфа,чтобы Радимовы скакали по дорожке *,и чтоб Радимов был не человек, а фавн, —чтобы свирель, набедренник и рожки.Конечно, следует иметь в виду, —у нас, мадам, не все такие там.Но эту я передаю белиберду.На ней почти официальный штамп.Велено у ваших ногположить букеты и венок.Венера, окажите честь и счастье,катите в сны его элладских дней ладью…Ну, будет! Кончено с официальной частью.Мадам, адью! —Ни улыбки, ни привета с уст ее.И пока толпу очередную загоняет Кук *,расстаемся без рукопожатий по причине полного отсутствиярук.Иду — авто дудит в дуду.Танцую — не иду.Домой! Внимателен и немстою в моем окне.Напротив окон гладкий домгорит стекольным льдом.Горит над домом букв жара —гараж.Не гараж — сам бог!«Миль вуатюр, дё сан бокс».В переводе на простой:«Тысяча вагонов, двести стойл».Товарищи! Вы видали Ройльса *?Ройльса, который с ветром сросся?А когда стоит —кит.И вот этого автомобильного кита жподымают на шестой этаж!Ставши уменьшеннее мышей,тысяча машинных малышейспит в объятиях гаража-колосса.Ждут рули — дорваться до руки.И сияют алюминием колеса,круглые, как дураки.И когда опять вдыхают на заревоздух миллионом радиаторных ноздрей,кто заставит и какую дурунос вертеть на Лувры и скульптуру?!Автомобиль и Венера — старо-с?Пускай! Поновее и АХРРов *и роз.Мещанская жизнь не стала иной.Тряхнем и мы футурстариной.Товарищ Полонский! Мы не позволимлюбителям старых дворянских манерв лицо строителям тыкать мозоли,веками натертые у Венер.
В любом учрежденье, куда ни препожалуйте,слышен ладоней скрип:это при помощи рукопожатийлюди разносят грипп.Но бацилла ни одна не имеет правалезть на тебя без визы Наркомздрава.И над канцелярией в простеночной темивисит объявление следующей сути:«Ввиду эпидемиируку друг другу зря не суйте».А под плакатом — помглавбуха,робкий, как рябчик, и вежливей пуха.Прочел чиновник слова плакатца,решил — не жать: на плакат полагаться.Не умирать же! И, как мышонок,заерзал, шурша в этажах бумажонок.И вдруг начканц учреждения оногопришел какой-то бумаги касательно.Сует, сообразно чинам подчиненного,кому безымянный, кому указательный.Ушла в исходящий душа помбуха.И вдруг над помбухом в самое ухо:— Товарищ… как вас? Неважно! Здрасьте. —И ручка — властней, чем любимая в страсти.«Рассказывайте вашей тете,что вы и тут руки не пожмете.Какой там принцип!Мы служащие… мы не принцы».И палец затем — в ладони в обе,забыв обо всем и о микробе.Знаком ли товарищеский этот жест вам?Блаженство!Назавтра помылся, но было поздно.Помглавбуха — уже гриппозный.Сует термометр во все подмышки.Тридцать восемь, и даже лишки.Бедняге и врач не помог ничем,бедняга в кроватку лег.Бедняга сгорел, как горит на свечепорхающий мотылек.Я в жизни суровую школу прошел.Я — разным условностям враг.И жил он, по-моему, нехорошо,и умер — как дурак.
Парижские «Последние новости» пишут: «Шаляпин пожертвовал священнику Георгию Спасскому на русских безработных в Париже 5000 франков. 1000 отдана бывшему морскому агенту, капитану 1-го ранга Дмитриеву, 1000 роздана Спасским лицам, ему знакомым, по его усмотрению, и 3000 — владыке митрополиту Евлогию».
Вынув бумажник из-под хвостика фрака,добрейший Федор Иваныч Шаляпинна русских безработных пять тысяч франковбросил на дно поповской шляпы.Ишь сердобольный, как заботится!Конешно, плохо, если жмет безработица.Но… удивляют получающие пропитанье.Почему у безработных званье капитанье?Ведь не станет лезть морское капитанствона завод труда и в шахты пота.Так чего же ждет Евлогиева паства,и какая ей нужна работа?Вот если за нынешней грозою нотноюпойдет война в орудийном аду —шаляпинские безработныеживо себе работу найдут.Впервые тогда комсомольская масса,раскрыв пробитые пулями уши,сведет знакомство с шаляпинским басомчерез бас белогвардейских пушек.Когда ж полями, кровью политыми,рабочие бросят руки и ноги, —вспомним тогда безработных митрополитаЕвлогия.Говорят, артист — большой ребенок.Не знаю, есть ли у Шаляпина бонна.Но если бонны нету с ним,мы вместо бонны ему объясним.Есть класс пролетариев миллионногорбыйи те, кто покорен фаустовскому тельцу.На бой последний класса обасегодня сошлись лицом к лицу.И песня, и стих — это бомба и знамя,и голос певца подымает класс,и тот, кто сегодня поет не с нами,тот — против нас.А тех, кто под ноги атакующим бросится,с дороги уберет рабочий пинок.С барина с белого сорвите, наркомпросцы,народного артиста красный венок! *
Вопит за границей газетный рой,что летчик Линдберг *— герой!Бездельник! Из Нью-Йорка в Парижперелетел на пари.Кто поверит? Какие дети?Где у него свидетель?Я лично, не будучи вовсе дитем,не верю этой мороке.Должно быть, летел коротким путемда и отдыхал по дороге.И вот за какой-то там перелетвенками голову кроют.Горячие люди! А русские — лед,нельзя развернуться герою.А в нашем Союзе, если поскресть,почище герои есть.Возьмем Иванова. Герой Вхутемаса *.Я этим пари покорен:он съел в течение получасапять фунтов макарон!Пари без мошенства: сиди и жри!А сверху стоит жюри.Когда он устал от работы упорнойи ропот в кишке начался,жюри стояло… у дверей уборнойдобрых полчаса.Уже Иванов в сомненье скорбит:победа и честь — или крах?Вылазят глаза у него из орбит,и страшен рожи распухший вид —горит, как солнце в горах.Минута… Скорей! Замирает зал…Герой губою однойпоследние две макароны всосали хлопнул ложкой о дно.«Ура!» — орут и север и юг.Пришли представители прессы.Снимают, рисуют, берут интервью,на пузо ставят компрессы.«Ура!» Победил российский спорт,на вуз не навел конфуза…И каплет на пол кровавый потс его трудового пуза.Но я хладнокровен к радости их.Не разделяю пыл.Что может вырасти из вот таких?Пьянчуги, обжоры, попы?А если в тебе азартная страсть,ее не к жратве вороти —возьми на пари и перекрасьпяток рабочих квартир.Не лопнешь ты и не треснешь.Полезнее и интересней ж!А то и вуз разложится весь,с героем обжорки цацкаясь.Пора из наших вузов известьтакие нравы бурсацкие.
2. Огромные мелочи
Не думай, что всё, чем живет Вхутемас,проходит, бездарностью тмясь.Бывало, сюда в общежитие ткнись —ноги окурки месят,висит паутина и вверх и вниз…Приди, посмотри и повесься!А тут еще плохие корма —есенинский стих и водкаи неудавшийся романс первой вертлявой молодкой.И вот ячейка ЛКСМ,пройдя по этому омуту,объявляет по вузу всем —конкурс на лучшую комнату.Помыли полы, и скатерть на стол —и дом постепенно ожил,и стало «самоубийства гнездо»радостью молодежи.Боритесь за чистый стол и стул!Товарищи, больше попытокввести электричество и чистотув безрадостность нашего быта!