Чтение онлайн

Поведение девушки доказало правильность его догадок. Она абсолютно не обращала на него внимания. Раскачивая прелестными ножками, она без стеснения болтала о своих делах, и через несколько минут Пэки знал о них уже не меньше нее самой.

Для начала выяснилось, что зовут ее Джейн. Так, по крайней мере, называл ее сенатор, а он, по виду, был человеком, заслуживающим доверия. Итак, ее зовут Джейн. Сегодня утром она прошлась по магазинам и видела совершенно изумительные носовые платочки, совсем, совсем недорогие в магазинчике на Риджент-стрит, погода сегодня изумительная, а еще изумительней лондонские полисмены. Ей бы очень хотелось остаться в Лондоне подольше, но это, как понял Пэки, невозможно — завтра они с отцом уезжают во Францию.

Сенатор понадеялся, что качки на море не будет.

Джейн откликнулась:

— Ну, конечно!

— Почему это, конечно?

— Не будет, да и все!

— В это время года, сэр, качки не бывает, — вставил Пэки.

— Мал-чать! — крикнул сенатор.

— Слушаюсь, сэр, — После этой реплики на него обратила внимание девушка, и на лице у нее возникло недоумение.

Сенатор продолжил разговор. Видимо, предстоящие тяготы путешествия по-прежнему грызли ему душу.

— И чего это Геджи забрались в такое место? Терпеть не могу плавать на маленьких пароходишках!

— А мне интересно, — откликнулась Джейн. — Да, с какой стати мы вообще едем к ним в гости?

— Неважно.

— Мистер Гедж тебе не такой уж великий друг.

— Гедж! — фыркнул сенатор. — Геджа я на дух не переношу! Говорит, видите ли, что у него пятерка из девяти, а я собственными глазами видел — сделал нибликом [4] всего четыре удара по лунке!

Сенатор примолк, погрузившись в жестокие, еще не зажившие обиды.

Пэки поймал себя на теплых чувствах к неведомому Геджу. Человеку, который попытался надуть сенатора Опэла, наверняка свойственны предприимчивость и воля.

— Так что же, тебе нравится миссис Гедж?

— Ну, знаешь! Эта зануда! Чума настоящая! Представляешь, с чем ко мне пристала? Чтоб я сделал ее пучеглазого муженька американским послом! Эту помесь полоумной рыбы с туберкулезным микробом. Ну, с этим я как будто разделался. Отправил ей позавчера письмо. Пространно объяснил, что человек, не умеющий толком сосчитать свои удары в гольфе, вряд ли достоин представлять мою страну в столице великой дружественной державы. Пусти-ка такого субъекта в Париж, и узнаешь, что он замарал репутацию Америки. Его тут же вышлют за то, что он надувал французского президента в триктрак.

— Тогда зачем же ехать к ним в гости? Даже неловко!

— Едем, и точка!

Это категоричное заявление повергло в уныние прелестную Джейн. Она закусила нижнюю губку, являя подавленность духа. Пэки захотелось взять ее маленькую ручку, по-дружески, разумеется, и сказать, чтобы она не унывала.

— Давно пора, чтобы кто-то показал этой дуре, — храбро заявил сенатор, — что деньги могут не все! Да-с!

Тут Джейн разразилась потоком красноречия, словно бы словечко «деньги» нажало в ней какую-то кнопку.

— Деньги! Хотела бы я, чтобы их вообще не было! Один мой знакомый говорит, что деньги губят душу, и я с ним полностью согласна. Он говорит, важен только талант, и по-моему, он прав! Если я когда-нибудь выйду замуж, то хочу, чтобы муж у меня был интеллектуальный и одухотворенный. Чтобы он писал замечательные книги! Чтобы другие интеллектуальные люди уважали бы его за ум! Чтобы у него была великая душа! Пусть у него не будет ни гроша, мне все равно, так даже лучше. Выходить замуж надо за бедных. Вот Констанс Байглоу вышла замуж за художника и говорит, это просто чудесно, сразу начинаешь ценить всякие маленькие радости. Она просто убеждена, что за богатых выходить глупо! Одна девушка вышла за богатого и страшно страдает. Я считаю, важно одно — любовь! Ну, то есть, если ты выходишь замуж за художника с великой чистой душой.

— А как насчет лакея? — перебил сенатор.

Крутая смена темы сбила Джейн с толку. Она едва коснулась излюбленной темы, не успела разойтись, и пришлось замолкнуть так резко, будто отец хлестнул ее по губам мокрым полотенцем.

— Л-лакея?

— Ну да! Я ведь просил тебя зайти в агентство по найму и нанять мне камердинера.

— Ах, да! Да! Они обещали прислать круглого человека.

— Что значит — круглого? Почему — круглого?

Пэки тоже слегка удивился. Он в жизни не слыхал, что толщина столь важна для камердинера.

— Ой, нет! Пришлют человека, чтоб ты его кругом осмотрел, со всех сторон.

— А, ладно. Все равно еще один недоразвитый придурок явится.

Внезапно, скрипуче подвыв, сенатор Опэл умолк. Так скрежещет пластинка на патефоне, когда по ней проелозит игла. Он первый раз толком взглянул на себя в зеркало и мгновенно пал духом. У него вырвались слабые булькающие звуки, лицо налилось темным пурпуром. После мгновения, когда время будто замерло по стойке «смирно», сенатор подскочил и глянул на Пэки налитыми кровью глазами.

Чувства его Пэки вполне понимал. Мало того — сострадал им. Сам он был новичком в парикмахерском деле, да еще и отвлекался на разговор отца с дочерью, и урон благородной седой шевелюре нанес изрядный. Подкоротить-то он ее подкоротил, но края свисали рваной бахромой, и, хотя стрижка смотрелась очень живописно и оригинально, вполне возможно, она не всякому понравится с первого взгляда, особенно человеку ортодоксальных взглядов.

При всем своем сочувствии, глупой бравадой Пэки не отличался; а потому, бросив мимолетнейший из взглядов на закипающего сенатора, незамедлительно ринулся к ближайшему выходу.

— Эй! Эй, вы!

Пэки резко затормозил. Тормозить ни малейшего желания у него не было, но такой рык остановил бы и шотландский экспресс.

— Посмотрите, что вы натворили! Идиот безрукий!

— Папа, тише!

— А? Что? Ты посмотри, что он натворил! — гремел сенатор, крутя головой из стороны в сторону, чтобы Пэки сумел уловить все оттенки игры света и тени. — Я прикажу, чтобы вас уволили! И это называется парикмахер?!

Обстоятельства складывались так, что спасти могло лишь чистосердечное признание. Пэки надеялся, что успеет улизнуть прежде, чем возникнет необходимость утомительных объяснений, но — не успел. Пришлось выкладывать все честно и открыто.

— Рад, что вы об этом упомянули, — заметил он. — Нет, не называется.

— Что?!

— Видите ли, так получилось, что я и сам дожидался в парикмахерской, когда вы позвонили. Парикмахеров в зале не было, и никакой надежды, что они появятся, — тоже. Вот я и закрыл брешь собой. Знаете, броситься в прорыв — поступок храбрый.

Дикий бессловесный звук вырвался у сенатора Опэла. Он начал наступать на Пэки, глаза у него зловеще горели, руки подергивались — и тот, кто три года бестрепетно встречал массированные атаки футболистов из Гарварда, Принстона, Нотр Дам и других университетов, припустился, уже не скрываясь, с поля боя. Как-никак, сенатор Опэл среди университетских игроков не числился.